Евгения Арджент – Отражение в лужах (страница 1)

Евгения Арджент

Отражение в лужах

Часть первая. НЕВИДИМКИ

Глава 1. Аня. Правило трёх касаний

Аня проснулась от того, что кто-то настойчиво водил холодным пальцем вдоль её позвоночника.

Палец был ледяным — таким ледяным, какими бывают только пальцы тех, у кого нет собственного кровотока. Уверенным. И совершенно не принадлежал человеку, который мог находиться в её спальне в семь утра во вторник. Ни один живой человек не стал бы так бесцеремонно будить женщину, которая вчера легла в час ночи после трёх часов апатичного листания ленты новостей, где ничего не менялось, кроме даты.

— Ты чего? — пробормотала она, не открывая глаз. Голос был хриплым — то ли со сна, то ли от осенней простуды, которая уже неделю ходила вокруг да около, но никак не решалась зайти внутрь.

— Подъём, соня. У тебя собеседование.

Голос звучал из противоположного конца комнаты. Не с кровати, не с порога, не с кухни, где обычно возился чайник. Из зеркала.

Аня открыла глаза.

В старом зеркале в полный рост — том самом, которое она привезла из маминой квартиры пять лет назад и которое ненавидела всем сердцем, но выбросить не решалась, потому что мама сказала «это антиквариат, дура, такие вещи не выкидывают», — стояла девушка.

Та же, что и Аня. Русые волосы, спутанные после сна, но на отражении они лежали идеально — как будто их укладывали щёткой полчаса. Серые глаза, но в них горел тот огонь, который в Аниных глазах погас ещё в прошлом году, где-то между увольнением и расставанием. Родинка над губой — та самая, которую Аня ненавидела, потому что бывший сказал, что это «некрасиво», а вывести нельзя.

Но улыбалась она иначе.

У Ани улыбка была вежливой, прижатой к телу, как сумочка в метро в час пик: компактная, безопасная, чтобы никто не задел. У этой — насмешливой, широкой, с лёгким наклоном головы вправо. Улыбкой человека, который знает про тебя всё — каждую тайну, каждый страх, каждую глупую мысль, которая приходила тебе в голову в три часа ночи, — и готов использовать это знание. Не во вред. Просто потому что может.

— Доброе утро, Анечка, — сказало отражение. Голос был тем же, что у Ани, но на полтона выше — и в нём звучала та интонация, с которой старшая сестра будит младшую в первый день каникул: вроде бы заботливо, но с явным удовольствием от чужого страдания.

— Я же просила не называть меня Анечкой. — Аня села на кровати, натянула одеяло до подбородка. Не от стыда — пижама была вполне приличной, — а от желания поставить хоть какую-то границу.

— А я просила не спать на животе, — парировало отражение, и улыбка его стала шире. — Храпишь как трактор. Старый. Белорусский. Мы обе не идеальны.

Отражение звали Алисой.

Алиса появилась три года назад. Сначала она просто копировала движения Ани, но с задержкой — полсекунды, секунда, иногда две. Как будто насмехалась.

Как будто говорила:

«Смотри, какая ты медленная. Смотри, какая ты неуклюжая. А я — твоя улучшенная версия, просто чуть-чуть, но лучше».

Потом она начала комментировать.

«Ты правда собираешься это надеть?»

«Он тебе не перезвонит, брось»

«Этот соус просрочен на три дня, у тебя что, нет обоняния?».

Сначала Аня думала, что сходит с ума. Читала форумы, смотрела видео про шизофрению, даже записалась к психиатру — но не пошла, застряла в дверях, потому что в стеклянной двери клиники увидела Алису, которая сказала: «Ты серьёзно? Ты будешь платить этому клоуну, чтобы он вкачал в тебя нейролептики? Тогда я замолчу. Навсегда. Ты этого хочешь?»

Аня тогда развернулась и ушла. Не потому, что испугалась. А потому, что поняла: она не хочет, чтобы Алиса замолчала. Даже навсегда. Даже ради покоя.

А прошлой зимой, когда Аня плакала в ванной после того, как бывший сказал ей «ты слишком сложная, мне нужна простая», Алиса протянула руку сквозь стекло и похлопала её по плечу.

Аня тогда заорала так, что пришёл сосед снизу. Сказал, что у него люстра ходуном ходит, и что если она будет так орать, он вызовет полицию. Аня извинилась. Закрыла дверь. Вернулась в ванную.

Алиса всё ещё была там. Улыбалась. Но улыбка была другой — не насмешливой, а почти грустной.

— Ну что, — сказала Алиса. — Поплакали? Теперь вытри сопли и пошли пить чай. Я заварю.

Она не умела заваривать чай. Она была отражением. Но Аня почему-то стало легче.

С того дня они стали сожителями. Аня научилась различать, где её собственные мысли, а где голос Алисы. Это было похоже на радиопомехи: иногда Алиса звучала отчетливо — громко, ясно, с хрустальной дикцией, — иногда шептала на фоне, как радио, которое включено в соседней комнате, и ты не можешь разобрать слов, но знаешь, что они там есть. Но никогда — никогда — Алиса не замолкала полностью.

Даже во сне. Аня просыпалась от того, что Алиса комментировала её сновидения.

«Интересный сюжет, — говорила она, когда Аня видела кошмар. — Но финал предсказуемый. Ты всегда убегаешь. Научилась бы уже драться».

Или:

«О, этот сон про школу. Классика. Ты голая, а все одеты. Фрейд бы одобрил».

Аня привыкла. Как привыкают к шуму поездов, если живёшь рядом с вокзалом. Сначала бесит, потом не замечаешь, потом начинаешь скучать, если тихо.

— Так, план на сегодня, — сказала Алиса, пока Аня натягивала джинсы. Джинсы были старыми, любимыми, с дыркой на колене, которую Аня зашивала уже три раза, потому что не могла найти таких же удобных. — Ты идешь на собеседование. Там сидит толстый менеджер с бородкой, которая не растет на щеках — знаешь, такие бородки, как будто козёл решил прикинуться человеком. Он задаёт тупые вопросы. Ты мило улыбаешься. Он говорит: «Мы вам перезвоним». И не перезванивает. Потом ты идешь домой, ешь гречку и плачешь. Вариация на тему обычного вторника.

— Оптимистка. — Аня натянула джинсы выше, застегнула пуговицу.

— Реалистка. — Алиса скрестила руки на груди. В зеркале её поза выглядела идеальной — прямая спина, подбородок вперед, взгляд острый. — Я тебя знаю три года. За это время ты сменила четыре работы, двух парней и одну причёску. Причёска была ошибкой.

— Чёлка была милой. — Аня встала перед зеркалом, критически оглядывая себя. В отражении Алиса смотрела на неё с лёгким презрением — тем самым, которое бывает у людей, которые видели тебя в худшие моменты и не могут притворяться, что всё в порядке.

— Чёлка была криминалом, — отрезала Алиса. — Ты выглядела как героиня дорамы, у которой через пять минут умрет мама. Ни один работодатель не хочет нанимать человека, у которого через пять минут умрет мама. Это создает напряженную атмосферу в коллективе.

Аня подошла к зеркалу вплотную. Прижалась носом к стеклу — так близко, что её дыхание запотело поверхность, и Алиса на секунду исчезла за белой пеленой. Потом проступила снова — такая же, но чуть-чуть размытая, как воспоминание.

Стекло между ними было холодным. Таким холодным, что кожа на кончике носа онемела. Но Аня знала: если протянуть руку, Алиса её схватит. Не больно. Почти нежно. Как будто проверяет, настоящая ли ты ещё. Не растворилась ли в серых буднях, не стала ли такой же плоской, как отражение в дешевом пластиковом зеркале.

— Правило трех касаний, — сказала Аня, отступая на шаг. — Сегодня ты не лезешь в мою голову. Я сама.

— Ты никогда не бываешь сама, — вздохнула Алиса. Вздох вышел долгим, как осенний дождь. — Ты бываешь со мной или без меня. Без меня ты впадаешь в ступор на кассе в «Пятерочке», потому что не можешь выбрать между гречкой и рисом. Без меня ты стоишь перед открытым холодильником десять минут, потому что забыла, зачем открыла. Без меня ты — это ты. Но ты без меня — как телефон без карты памяти. Вроде работает, а фоток нет. Согласна?

Аня промолчала. Потому что это было правдой. Самой горькой, самой неудобной правдой, которую она носила в себе, как камень в ботинке: тихо, терпеливо, надеясь, что когда-нибудь рассосется.

Она закончила ванную — умылась, почистила зубы, нанесла тон увлажняющего крема, который Алиса назвала «сметаной для лица» — и надела блузку. Блузку, которую терпеть не могла: слишком официальную, слишком чужую, с этими дурацкими пуговицами из перламутра, которые вечно расстегивались в самый неподходящий момент. Блузку пахло утюгом и чем-то химическим, как новая одежда из дешевого магазина.

— Ты похожа на секретаршу из фильмов девяностых, — прокомментировала Алиса, когда Аня повернулась перед зеркалом.

— Это комплимент?

— Это констатация факта. Но тебе идет. В смысле, идёт роль. Сыграешь прилежную сотрудницу, получишь печеньку.

Аня вышла в прихожую. Там тоже было зеркало — маленькое, в поцарапанной раме, висевшее на уровне лица. Алиса уже сидела в нем, скрестив ноги по-турецки, как на невидимом стуле, и крутила в пальцах невидимую сигарету. Она никогда не курила. Просто любила этот жест — щёлкать пальцами, перебирать что-то, создавать иллюзию занятости.

— Слушай, — сказала Алиса. Голос ее вдруг стал серьёзным. Без привычной насмешки, без колкости. Таким голосом она говорила только по ночам, когда Аня не спала и они вдвоём смотрели в потолок, обсуждая жизнь. — Я без шуток. Ты хороший специалист. Правда. Ты просто забыла, как разговаривать с людьми. Потому что последние полгода разговаривала только со мной.

— Ты — не люди.

— Вот именно. — Алиса подалась вперёд, и её лицо в зеркале увеличилось, заполнило всю раму. — Я лучше. Я никогда не предам, не уйду и не скажу «давай останемся друзьями», когда тебе нужна будет любовь. Но я не считаюсь. Для мира ты одна. Одна Аня, без приставок и комментаторов. И ты должна научиться с этим миром разговаривать. На его языке. По его правилам. Даже если эти правила — идиотские.