Евгений Южин – Четвертый (страница 35)

— Но, может, и не надо возвращаться?

Я глубоко вздохнул.

— Если я хочу выполнить поручение храма — надо.

— И чем храм не устраивает Мау, зачем ему Земля?

— Он хочет научить людей строить реактивные самолеты, а люди тут бегают с копьями и дротиками.

— Чему он хочет научить? — Ной прищурилась, не разобрав мои слова, и тут же подняла раскрытую ладонь, упреждая мои объяснения. — Погоди. Я поняла. Не знаю, что ты имел в виду, но слово «самолет» отлично помню, — она вновь жестом остановила меня, — а как же искусство? Ты же говорил, что его нет на Земле.

— Нет, — согласился я, — но ты даже не представляешь, какие чудеса можно делать и без него!

— Чудеса — это вот этот твой…? — она нарисовала руками в воздухе прямоугольник, и я догадался, что она имела в виду мой планшет.

— Да, и это тоже. Только учти, эта штука здесь практически не работает, почти бесполезна. Понимаешь? Она часть того, что нужно создателям храма, чтобы осуществить задуманное. Все это множество людей, их знаний, их приборов и инструментов, а точнее, умения ими пользоваться и называется культурой. Земная — им годится, а местная — нет.

Ной выпрямилась, ее лицо окаменело:

— Не вижу разницы между нами. Кроме того, что ты не скелле, и никогда ей не станешь. Но, с моей точки зрения, это недостаток, а не достоинство.

— Не буду спорить. Древние как раз и строили ту культуру, которая нужна храму. И, насколько я могу судить, более чем успешно.

— Да, предки, конечно, были еще те засранцы, но умели то, о чем мы и мечтать не можем! — удивительно, но в лице этой скелле, орден которой поклялся навсегда покончить с наследием древних, мне почуялась гордость. — Если уж это так надо храму, мог бы помочь возродить древние чудеса, а не дожидаться чужих!

— Да не может он! Это устройство, механизм, функция! Он готов общаться с любым, кто может его читать! А те, кто не могут, для него не существуют. Цивилизация древних тоже начиналась с эля! Пусть они позже и смогли научиться каким-то образом говорить с храмами, но вначале все равно был чужой. И все, что здесь происходило, — последствия выбора эля. Храму, вообще, до лампочки, успешна ли будет миссия эля. Если тот принял ее — его собственная уже выполнена.

— Отлично! Так почему бы тебе не повторить путь Третьего?!

Настала очередь удивляться и мне:

— Ной! Ты же скелле! Орден поклялся не дать возродить культуру артефактов. И ты, скелле, призываешь меня к тому, против чего всегда боролась?!

Она окончательно потеряла свою невозмутимость:

— Никогда не путай западных скопцов и нас. Мы — восток!

— И что? Насколько я слышал, запрет артефактной магии всеобщий, не так ли?

Ной поморщилась:

— При чем тут запрет, когда мы говорим о тебе! Ты же эль! Запреты тебя не касаются. Вспомни, кто помог тебе. Кто-нибудь тронул твой летающий аппарат? Нет.

Я прервал ее:

— Ной, погоди секунду, — я медленно выпустил воздух, успокаиваясь, — ты права, и цивилизацию древних, а точнее, новую цивилизацию, можно было бы вырастить. Вы ничем не хуже своих предков, и уверен, что, убрав дурацкий запрет, можете и сами справиться без всяких храмов. Но! На это уйдет время! Поколения! Много поколений! И если уж мы говорим обо мне, то я не доживу. Как и мой предшественник, умру раньше, чем вы научитесь скакать между мирами.

— Если уж ты вспомнил его, то он умер весьма почитаемым человеком, оставив, между прочим, множество талантливых детей!

— Еще бы! С его то запросами! Три жены как минимум! — ляпнул я, не задумываясь, и замер, пораженный странной догадкой.

Всмотрелся в скелле, та резко отвернулась. Жест был настолько знакомый, скорее женский, чем присущий скелле, что я почувствовал, как шевельнулись навсегда сгинувшие в магическом пламени волосы.

— Э-э. Ной?!

— Что, Ной?! — в ушах зазвенело, лепестки искусства захлестали по телу. — Он поступил правильно! Он не бросал близких, гоняясь за милостью богов!

— Да, боги с ним! Он и не мог ничего сделать! У него не было шансов вернуться. Что мог, то и сделал — если уж не мог отправиться назад, стал строить на месте! Вопрос, вообще, не о нем! — очередной лепесток ткнул меня жестким ребром, от чего разум начал путаться. — Вопрос о тебе! Говори честно, чего бесишься, и успокойся, пока я не взорвался!

Последнее я уже почти прокричал. Терпеть дальше было бессмысленно, и я безжалостно сбросил воображаемый жар на бетон древней дороги. Там зашипело, что-то фыркнуло, показалось, что вдали у подножия обрыва кто-то закричал, и пару мгновений спустя гул в ушах оборвался, оставив лишь привычный комариный писк близкого присутствия сильной скелле, лепестки магии исчезли, как будто и не бывало. Ной замерла неподвижная — прямая спина, гордо поднятая голова, невозмутимое надменное лицо. Что-то горело и воняло резиной в стороне, но я не мог оторваться, следя за этой квинтэссенцией скелле. Уже ясно — не мерещилось, различил громкие голоса вдали — мой нечаянный фейерверк явно был замечен.

— Ной? Извини, может, я недогадлив, но иногда я боюсь угадать.

Она улыбнулась. Это было так неожиданно, увидеть человеческую гримасу на маске невозмутимости.

— Илия, это ты извини. Устала, не следила за балансом.

— Не верю, Ной. Скажи честно, в чем дело? — сказал, а сам внутри сжался от ожидания.

Ее рука коснулась моего лица, звон усилился, но и только:

— Я скелле. Помни это. Я не простая женщина, я хозяйка своего тела. Никаких случайностей и неожиданностей — можешь не переживать. Все будет так, как я решу.

Ее слова ни на мгновение не успокоили, напротив, показалось, что мягкая рука скрутила мои внутренности в напряжении:

— Тогда я должен знать, что ты решила.

Она убрала руку, посмотрела куда-то за мою спину, лицо ее дрогнуло, немного нахмурилось. Не выдержав, обернулся и я. Покрытие древней «дороги» в месте, куда я сбрасывал непрошеное вмешательство, разрушилось и теперь светлыми крупными обломками медленно тонуло в вязкой черноте какой-то субстанции, открывшейся под ним, чадящей и воняющей горелой изоляцией. По счастью, ветер гнал в сторону основное облако. Моя натура инженера немедленно встрепенулась, заинтригованная многослойной структурой, скрывавшейся под внешней простотой, но обстоятельства беседы быстро вернули меня назад к собеседнице. Та была внешне невозмутима.

— Я еще не решила. Ты так и не ответил на два вопроса. Первый — полагаю не самый важный, что за поручение ты принял от храма? Второй — от него зависит и мое решение, собираешься ли ты его выполнять?

— Ты тоже мне не ответила, — Ной молчала, помолчал и я, но пытаться соревноваться в выдержке и невозмутимости со скелле — то же самое, что соревноваться со статуей, и я продолжил, — я должен вернуться на Землю и внедрить в общественное сознание человечества новый язык и его атрибуты, — скелле нахмурилась, — ну, вроде как заразить разум человечества особым вирусом, который изменит структуры нашего языка.

— По-моему, ты бредишь!

— Долго объяснять.

Ной перебила:

— Я не тороплюсь. Раньше, чем утром, мы отсюда не уйдем — говори, — она качнула головой в сторону качающегося невдалеке на якоре нашего судна.

Я помолчал. Мне стоило многих вечеров обдумывания эта тема, хотелось с кем-то поделиться, но не со скелле же, купившей несколько моментов любви, которая отметилась подозрительно женским поведением, жгущим душу крепче, чем храмовая тень — от той, по крайней мере, можно было избавиться. Ной не спеша обошла меня, приблизилась к еще не остывшей воронке, тронула ту искусством, отчего та мгновенно схватилась, словно замерзла, и перестала источать неприятную вонь. Подняла голову, спокойно глядя на меня:

— Я слушаю, эль. Так или иначе, ты уже начал. Объясни же теперь без заумного бреда, что хочет инструмент богов?

— Боги считают, что все живое разумно. Они не делят живую материю на обладающую сознанием и нет. Носителем разума они считают особую часть живой материи — люди называют ее нервной тканью. Топология этой ткани имеет количественное выражение в системе особых связей, на базе которых и отражается реальность или формируется абстрактное мышление — без разницы. Для потомков земной жизни это количество нейронов, рецепторов и в некоторых случаях других клеток, связанных между собой. Они считают, что с достижением определенного масштаба такой ткани и количества связей в ней разум существа обретает новое качество. Только и всего. Червяк — это такое существо на Земле, что-то вроде лоха, также обладает разумом — только, по их мнению, качественно простейшим, или, можно сказать, разумом первого уровня. Наши ближайшие родственники — высшие млекопитающие, здесь их представители — это те домашние животные, которые пришли с переселенцами, относятся к шестому уровню. Люди принципиально отличны от них. Каждая человеческая особь, лишенная контакта с другими, соответствует тому же шестому уровню, хотя и несет от рождения избыточные для шестерки элементы. Человек же в совокупности всех людей формирует разум седьмого уровня. Происходит так по той причине, что мы выработали инструменты общественного, распределенного сознания. Люди пользуются не только ресурсами собственной нервной ткани, но и способны взаимодействовать с другими особями, расширяя таким образом количество используемой ткани до бесконечности. Более того, мы способны использовать в качестве элементов такого общественного сознания и искусственно созданные объекты: хранить знания на биологически не связанных с нами тканях, использовать их для обработки информации, строить новые, опять же не биологической природы, рецепторы и т. д. и т. п. Главным инструментом, который позволяет вытворять такие безобразия, является чисто человеческое приобретение — язык. Это система структурированных и частично абстрактных символов, позволяющая соединять изолированные разумы в общую систему.