Евгений Южин – Четвертый (страница 28)

— Ясно, ясно. Чего тут непонятного? — я вздохнул, честно осознавая, что эта тема пока для меня недоступна. — Ну, так, возвращаясь к нашим баранам, то есть к тебе, конечно, ты, если я правильно понял, предлагаешь воспарить, аки птица?

— Опять ирония, и напрасно. Да, именно так. Что тебе мешает поднять меня со дна и плавно и красиво перелететь куда-нибудь, где ты мог бы спокойно зафиксировать себя на моей поверхности, а не болтаться на веревочках?

— Не знаю. Возможно, то, что я не понимаю, как это сделать.

— Идущий, ты первый среди той четверки, с которыми я говорил, кто является инженером. Твоя профессия предполагает, что решать такие вопросы — то, чему тебя учили. У тебя есть поток, ты его ощущаешь и даже ворочаешь понемногу. Ну, так выясни, как это правильно использовать.

На самом деле, несмотря на сон, мне стало неловко. Мне дали редкую и дорогущую удочку, а я пристаю, чего это, да как это? Иди лови! Разбирайся, вершина эволюции!

— Храм, чего там с рассветом?

— Уже скоро.

— Я же только что нырнул!

— Не забывай обстоятельства нашей беседы. Плюс, фокусировка дрянная. Когда я говорил про задержки, я не упоминал, что ты их не чувствуешь. А они, с учетом этого твоего плота, нешуточные. Думаешь, я просто капризничаю, когда прошу тебя зафиксироваться?

— Так, ясно. Тогда я пошел. Поговорим еще. Надо поляну найти, переехать, то да се. Бывай!

— Жду тебя, Идущий.

11

Солнце еще не взошло, но утренние сумерки быстро отступали. Над макушками волн мелькал относительно близкий островок с дорогой, на далеком горизонте темнела, ломая тот неровными краями, цепь островов покрупнее. Как же быстро летит время при разговоре!

Я уже привычно напился, озираясь, затолкал в себя лепешку. Вокруг никого! Меня, что, бросили? Не хотелось в это верить, и я тешил себя надеждой, что вот-вот, и появится знакомый силуэт судна. Но теперь это уже не выглядело как невыносимая пытка ожиданием. Храм очертил мне мои возможности, и они оказались неожиданно велики. Знать бы еще, как ими воспользоваться! Я задрал голову к небу, провожая взглядом невидимый водопад, и ошарашенный увиденным застыл — прохладный поток, что так гудел в моей голове, уходил в небо стремительно несущейся от меня тьмой. Если всматриваться, казалось, что я улетаю, оставляя позади темное пустое пространство. Голова закружилась, я опустил ее, и видение пропало. То, что это дар храма, было ясно — уносящаяся прочь бездна по-прежнему была невидима. Точнее, глаза мои все также видели бледнеющее под разгорающимся рассветом небо с редкими клоками белой ваты, но что-то еще — я отчетливо понимал, что это не зрение, формировало эту чудовищно непривычную картину, существующую параллельно тому, что видели глаза. Я машинально опустил лицо вниз и едва не подпрыгнул — из недалекой глубины на меня наплывало бешено несущееся будущее, четко очерчивающее контуры лежащего на дне моря полушария храма. На какое-то время я выпал из реальности, жадно рассматривая фантастическую картину, рождающую непривычное ощущение стремительного путешествия сквозь время. Я встряхнулся, отгоняя видение, и оно легко отступило, оставив лишь уже знакомое ощущение близкого беспокойства. Мне надо было разобраться с иным — как обратить этот, ощущаемый только мною поток в прямое воздействие на четырехсот с лишним тысячетонную громаду на дне.

Для начала предстояло провести несколько экспериментов — я хотел выяснить, могу ли я как-либо влиять на последствия того, что для меня выглядело как сброс жара, стремительно сжигающего мое тело при малейшей попытке сопротивляться. Кстати, не помешало бы взглянуть на этот процесс по-новому — даже если он и останется пока непонятной картинкой, то подскажет, как это выглядит. До сих пор все мои ощущения сводились к бешеной пляске тепловых рецепторов, заплутавших в переплетении реальности и наведенных ощущений. Пора взглянуть на это, так сказать, вооруженным взглядом.

Слегка придержав водопад, отчего, как показалось, мое тело взорвалось болью массивного ожога, я тут же сбросил избыток энергии на безразличную воду. Верхушка близкой волны разлетелась облаком пара, соли и горячих брызг, случайно задетая взглядом. Море вдалеке хлопнуло и выбросило фонтан кипящей воды. Вот и все. Но я теперь видел, как отраженным лучом сверкнуло нечто от меня, видел, как рассеивался этот луч, как он вспорол воду, глубоко пронзив поверхность, и за мгновение до взрыва как заискрилась, мерцая всеми красками радуги, попавшая под его проекцию вода.

Все это красиво, но совершенно бесполезно. Надо попытаться задержать как можно меньше, чтобы одуревшие рецепторы не глушили сознание, и, медленно сбрасывая, проверить, есть ли у меня хоть какая-то возможность управлять лучом.

Оказалось, есть. Это было удивительно. Отбрасываемый мной луч — более всего похожий на отщеп основного потока, разложившегося на моем мозге, имел цвет. Не тот цвет, который видели глаза, а тот, что ощущался дарованным мне храмом чувством. Время ушло на то, чтобы случайно осознать, что цвет прямо зависит от того, какой образ тепла и звука я при этом держал в голове. Горячая звенящая струна порождала луч с переливчатым синим отливом. Басовый гул насквозь промороженной сосульки рождал глубокий фиолетовый отблеск. Еще более важно то, что взаимодействие луча с веществом прямо зависело от чистоты его оттенка. То, что раньше я вслепую нащупывал на кристаллах, я теперь прямо воспринимал на собственном мозге, служившем именно таким кристаллом, с той существенной разницей, что я пытался им худо-бедно управлять.

Когда солнце окончательно воцарилось над океаном, я был вымотан. Большая часть тени храма проходила сквозь меня беспрепятственно — и слава богу, иначе мое тело уже давно испарилось бы, но что-то все же цепляло мой измученный разум, и это цепляние воспринималось ощущением гудящего водопада, вконец меня вымотавшего. Не держась за веревку, вплавь, я добрался до знакомого буя, просто чтобы прийти в себя, вернуть хоть на пару минут ясность чувств и мыслей.

Море немного успокоилось. Во всяком случае, болтаться в обнимку с бело-черным бочонком было сейчас намного комфортнее, чем ночью. Я был доволен. Потратив кучу усилий, сожрав все лепешки и окончательно добив фляги с водой, я знал, как добиться перемещения предмета. Оставалось лишь испробовать в качестве такого предмета инопланетную полусферу диаметром метров в пятьдесят и весом в несколько сот тысяч тонн. Делов-то!

Азмарат оказался капитаном более опытным, чем отборный спецназовец, командовавший орденской яхтой. Ной быстро сообразила, что имеет дело со старым контрабандистом, и, хотя сделала себе мысленную пометку на этот счет, была скорее довольна неожиданным открытием.

— Догоняют, — отметила она, всматриваясь в близкую яхту, хорошо различимую на фоне закатного неба.

— Лопухи, — довольно отозвался Азмарат.

— Еще немного, и лопухи начнут делать из нас.

Рулевой покосился на Ной, на капитана и неожиданно бросил:

— Да мы сейчас, ежели отвернем чуток, они нас и не усмотрят вовсе.

— Как это? — Ной не обратила внимания на нарушение этикета.

— Ты давай рули! Отвернет он! Рано еще, — вмешался капитан и, обернувшись к скелле, добавил, — мы от них к востоку держимся. Идем на фоне темного неба. Сейчас нас хорошо видно — солнышко подсвечивает. Но вот только оно занырнет уже очень скоро. И тогда будет весело! Для них мы будто пропадем. Горизонт темный, судно наше темное, волна опять же — это как фонарик выключить. Вот увидите!

И он оказался прав. Ной отчетливо видела на фоне светлого заката, как отдаляется яхта преследователей, когда по команде капитана рулевой взял резко к востоку. Она ждала, что Старшая вот-вот повторит их маневр, но время шло, яхта удалялась, и вскоре сама Ной потеряла ее из вида.

Сестры из боевой тройки, все это время помогавшие движителю судна, были вымотаны до предела и, услышав радостную новость, молча развернулись и ушли по каютам. Их можно было понять — простоять, пусть и сменяясь, в диком напряжении почти весь день — та еще работа. Ной к движителю не пустили.

— Ты старшая, не боевой маг. Толку от тебя будет немного, а кто-то свежий нам не помешает. Оставайся на мостике — это важнее, — объявили ей без всякого пиетета.

Теперь предстояло решать, что делать дальше. Ясно, что надо возвращаться. Так или иначе, надо забирать Илию. Ной надеялась, что с ним будет все в порядке, но сердце беспокоилось — эль остался один ввиду приближающейся ночи. Решит еще, что его бросили.

— Азмарат, идем обратно.

Капитан отозвался невнятно:

— Как скажете.

— В чем дело? Считаешь по-другому?

— Да нет. Я просто думаю, что эти — на яхте, сделают, когда поймут, что окончательно потеряли нас, — он помолчал и добавил, — второй раз не убежим. Особенно если с утра прихватят.

На мостике стремительно темнело, лица капитана было толком не разглядеть. Там, куда шло судно, уже лежала ночь.

— В любом случае надо забирать эля.

— Тут такое дело — ночью ходить нельзя. Это не океан — здесь мелей да островков хватает. Надо отстояться бы.

Ной почувствовала, что внутри нарастает непонятная тревога. Что происходит? Надо бы восстановить баланс — не хватало только случайного выплеска, как у какой-то интернатской мелюзги. Желание сделать это поскорее становилось нестерпимым.