Евгений Южин – Четвертый (страница 14)

— В любом случае они при этом оправдывались вполне конкретной заботой о судьбе и безопасности всего Мау, — заметил я, чувствуя себя полным идиотом.

Неожиданно заговорила Ной. Ее голос как будто опустился еще ниже:

— Иногда самые искренние и высокие идеи, на самом деле, питаются скрытыми инстинктами. Образцы самого высокого подвижничества часто скрывают под собой зов плоти, а не устремления разума.

В ушах звенело. Я заметил движение Лау, повторно коснувшейся рукой своей подруги.

— Тебе, конечно, не приходило в голову, Ильия, что твоя супруга вовсе не боится того, что произойдет с тобой в храме. Аристократы такого уровня отлично помнят порядки, царившие накануне Катастрофы. И кто, как не они, прекрасно знают, кто породил это бедствие. К тому моменту последний эль, Руэтхэ, уже скончался. И Ана не может не знать о традиции!

— Традиции, традиции… — я обнаружил, что мой голос тоже неожиданно просел, откашлялся. — Вы так не назвали, что же это за традиция.

Раздался смешок. Старшая скелле восточной части ордена хихикнула, как девчонка:

— Не хитри, эль! Я вижу, ты уже все понял. Только с тобой скелле может расслабиться — в постели, — она вновь хихикнула, — а традиция — в те времена эль спал с тремя выбранными счастливицами, — ее силуэт крутанулся на фоне блестящего океана, — так и быть, будем считать, что одну ты уже выбрал.

Ну, ни хрена же себе! Сбылась мечта прыщавого идиота! О, если бы мне было лет пятнадцать! Но я вполне себе состоявшийся мужик. Секс для меня давно уже не только увлекательная процедура, но и куча последствий, платить за которые приходится по полной. Еще на Земле довелось выучить это на собственной шкуре. Точнее, не на шкуре, но опустим подробности. Казалось бы, что тут такого? Красивые женщины жаждут твоего внимания! Сквозь нахлынувшее возбуждение я умудрялся видеть огромную кучу проблем — от женской ревности, которая, между прочим, бывает буквально убийственной — особенно если мы говорим о скелле, до политических нюансов. Девушки молчали, я, как идиот, молчал в свою очередь. Очнись, Илья! Отказать женщине — оскорбить ее! Да и как это сделать?! Я же не деревянный, у меня тоже, простите, гормоны. Верхушка местного ордена оказалась отнюдь не пожилыми монашками, а весьма привлекательными особами.

— Милые дамы! Лау! Ной! Простите мое молчание — у меня просто перехватило дыхание. Вы, надеюсь, понимаете? — я улыбнулся, стараясь не выглядеть похабно.

— Понимаем, — Лау захихикала. Ной, наконец, оттаяв, решительно вернулась к своему креслу, уселась в него неестественно прямая и уставилась на свой бокал, не поднимая взгляда.

— Признаюсь, что такой поворот — полная неожиданность для меня! И, конечно, я уже весь окунулся в приятные перспективы. Но, — я глубоко вздохнул, — вы же не простые девушки. Такие никогда не оказались бы на ваших местах, во главе могущественного ордена! Позволю просить — я все же неместный, описать, как вам видятся последствия восстановления этой волнующей традиции.

Я успел заметить лишь отблеск быстрого взгляда Ной. Лау легко, как будто танцуя, вернулась к столу и остановилась за креслом. Стало заметно, что ее лицо немного зарумянилось, но взгляд был твердым и уверенным. Она пожевала красивые губы, нахмурилась:

— Последствия? Какие последствия? Ты, Ильия, наверное, даже не обратил внимания на то, что никакого брака с Аной не оформлялось. Мы точно это знаем, потому что это тоже часть традиции. Такой брак невозможен не только потому, что ты не аристократ, а и потому, что ты эль. Ты не можешь быть мужем трех жен! И на то много причин. Не вижу нужды их объяснять. Просто поверь! Ана никогда не будет твоей женой. Достаточно и того, что она избранная, одна из трех.

— Ну, штамп в паспорте всегда мало что значил для меня.

Они секунду смотрели на меня, видимо, расшифровывая смысл машинально сказанного мной, я не успел ничего добавить, когда Лау продолжила:

— Ильия, древние считали, что эль приходит для того, чтобы делиться. Делиться знанием, общением с богами и любовью. Мы понимаем, что Ана уже заняла твое сердце. И мы не претендуем на это место, поверь! В любом случае это твоя жизнь, твой выбор. Но то, о чем мы попросили, важно для нас. Важно как для скелле! Не как для обычных женщин — для скелле. То, что бесталанная девка может обрести почти даром, ничего не стоит. То, что хотим получить мы, это невозможная редкость. Поверь, не хочу ничего объяснять, так как это слишком закрытое, хранимое близко у сердец чувство, знакомое только нам, — твое появление, как редкий подарок богов, и я не хочу его упустить!

Последние слова Лау прозвучали не просто с новой интонацией, которой я раньше не замечал, интонацией властного требования, понятного в устах главы Ордена, но и очень по-женски — этакий категорический императив: я хочу, и я получу! Ной иронично уставилась на старшую, да и та, почувствовав свой напор, заговорила соблазнительно мягко:

— Ильия, ты ведь сюда пришел не в поисках любви. Ты эль, у тебя свой путь, ты ищешь храм. Ну, так и иди к нему. Мы готовы помочь, более того, мы сделаем это. И то, что мы просим взамен, это даже не одолжение, а так — приятный подарок. Надеюсь, взаимный. Смотри на традицию как на часть твоего пути. Мы не знаем, что ты ищешь и что ты найдешь в храме. Если это твоя цель — добивайся ее.

Да, Лау права — моя цель не здесь. Я понимал, что меня уже соблазнили, что я уже сдался, но разум хотел оправданий, и старшая любезно напомнила о них. Я сделал серьезное лицо, охватил безволосый подбородок ладонью, потом заметил, оттопыривая пальцы:

— Постель — это для людей. У вас, красавицы, такой фейерверк будет, что лучше бетона или камня ничего не найти.

Сказал и замер, уткнувшись в серьезные озабоченные глаза. На мгновение показалось, что они уже жалеют и о своем предложении, и о том, что раскрыли заветное этому легкомысленному лысому пришельцу. Потом они одновременно посмотрели друг на друга, чему-то смутились и внезапно весело рассмеялись. Ничего не оставалось, как лишь широко улыбнуться в ответ.

5

Слегка изогнутая коса, далеко уходившая в океан, как оказалось, представляла собой хаотичное нагромождение скал. Когда-то в очень далеком прошлом что-то свалилось с неба на Мау как раз там, где теперь бился прибой о песчаные пляжи Саутрима. Где-то под водой или под наносами песка должны были прятаться и другие стены древнего кратера, но лишь эта «Дорога клыков», как ее называли местные, одна осталась зримым свидетельством далеких событий. За долгие годы люди так и не освоили ее камни, лишь на самом мысу сохранились останки какого-то сооружения — вероятно, древнего маяка.

Я сидел, свесив ноги, на дальней оконечности небольшого пирса, торчавшего неподалеку от основания этого каменного хаоса. Пирс — громко сказано. Скорее, деревянный мостик, торчащий из воды на неестественно высоких ногах-сваях из почти черных стволов неизвестного мне дерева. Гигантская коса — подарок небес, дарила этому хрупкому на фоне океанского простора сооружению надежную защиту. Отставленные руки ощущали приятную шероховатость дощатого покрытия ослепительно белого цвета. Эту породу я знал — из него была построена немалая часть моего разрушенного убежища на скале. Я наслаждался одиночеством и наваливающимся на город вечером. Местное светило уже не обжигало кожу, приготовившись в самое ближайшее время нырнуть за едва видимые отсюда отроги Великих гор на западе. Пока же оно расцвечивало город позади меня во все оттенки розового, одновременно даря океану мрачный чернильный цвет. Небо еще держалось — хранило остатки синевы, уже ощутимо потемневшей над близкой скалистой грядой.

Где-то позади на песчаном пляже скучали две скелле — молодая и хмурая, почти девчонка, и неожиданно улыбчивая дама, как бы мы сказали «бальзаковского возраста». Их присутствие и было причиной пустынности этого неказистого причала и куска пляжа за ним. Публика, обычно заполнявшая под вечер, с уходом жары, берег и набережные, старательно огибала эту парочку. Я не сомневался в том, что, если бы не их присутствие, пирс заполнился бы праздной публикой, ловцами мелкого прибрежного лоха со своими ловушками и усталыми портовыми рабочими, которые, как я заметил, любили задержаться на берегу, как будто океан не надоел им за длинный рабочий день, и перекусить, валяясь на песке, небольшими компаниями.

Скелле привели меня на этот причал, повинуясь приказу. Отсюда я должен был отправиться в неизвестное мне место рандеву на катере, но в силу каких-то неведомых обстоятельств того все еще не было. И я мог насладиться предзакатным океаном в гордом одиночестве, привлекая, правда, подозреваю, тысячи любопытных взглядов. Моим сопровождающим на это было плевать, и я расслабился — так или иначе, я продолжал идти своей дорогой — дорогой к храму, даже когда сидел на теплых досках, слушая плеск прибрежной волны между темных причальных столбов.

В голове бродили мысли, рождавшие смутное беспокойство. И не только те, что, очевидно, касались предстоящей мне встречи. Я думал о тех способностях, которые постепенно зрели во мне, которые, как я был убежден, уже достигли своего пика. Во мне, причем в буквальном смысле, смешались два мира — вещество земли, из которого состояло мое тело, медленно замещалось тем, что я потреблял на Мау. Каждый глоток воды, кусок ароматного лоха, каждый вздох приносили в мое тело немного местной материи. Эта адская смесь возбуждала нейроны моего мозга, и я мог чувствовать и даже воздействовать на потоки материи, незримо пронизывавшие всю эту звездную систему, расположившуюся так удачно под боком настоящей черной дыры. Я помнил, как это все начиналось, помнил, как удивлялся слабому звону в ушах, как впервые заметил «сквозняк», как был потрясен, ощутив нежные метелки «одуванчика». Сейчас я был уверен, я уже достиг предела, и чем дольше я здесь остаюсь, тем меньше в моем теле становится разница между земным и местным веществом. Придет время, и я потеряю то, что сейчас кажется незыблемым. Мои чудесным образом возникшие способности таким же естественным путем растворятся, исчезнут, как только исчезнет этот градиент. Я понимал, исправить это можно, вернувшись на какое-то время на Землю, но, несмотря на то что маяки для такого перемещения все еще хранились, ожидая момента в резиденции Уров, опыт моего предыдущего возвращения пугал. Среди моря этих переживаний я мог быть уверен лишь в моих качествах инженера — законы природы неизменны, и почти также неизменна моя способность использовать их. Почти — потому, что со временем забывается даже то, что казалось когда-то очевидным. Память так устроена, что избавляется от всего, что, как она считает, не используется. В отличие от некоторых людей, она не стремится хранить древний хлам на будущее, на всякий случай. Вот и я, роясь в земном планшете, поймал себя на том, что с трудом разбираю простейшую математику. И если бы не это бесценное устройство, восполнить ускользающие в небытие знания было бы неоткуда.