Евгений Вышенков – Именем братвы. Происхождение гангстера от спортсмена, или 30 лет со смерти СССР (страница 61)

Просто викинги договорились, что их бог войны Один принял православие.

Тост Сергея Михайлова, миллиардера и федерального бизнесмена, лишь порой вспоминаемого как «солнцевский Михась», на 50-летии Владимира Кумарина в петербургском ресторане «Золотая страна» еще в 2006 году: «К 50 годам наш юбиляр достиг звания истинного гражданина России. А в чем это гражданство проявляется? Проявляется оно в том, что Владимир великолепный семьянин, прекрасный бизнесмен, благотворитель, он строит церкви, помогает неимущим людям. На самом деле он истинный сын России, которых на сегодняшний момент, к моему глубокому и нашему сожалению, очень мало. … Бог его любит. И все это для нашей страны, для России. Чтобы побольше таких сынов нашей России! И тогда наша Россия возродится, встанет с колен – экономических, социальных и прочих. Давайте трехкратное „ура!“».

Поверьте, совсем недавно мы долго сидели большущей компанией в петербургском ресторане. Столы, фактурные лица, пусть и не пить воду с лиц.

Сначала перекрестный разговор зашел о том, что братва никогда против власти не выступала, как это делает некоторая современная молодежь. Даже, наоборот, всегда власть как метафору поддерживала. Так отчего некоторые до сих пор в тюрьмах томятся.

В унисон этому один из столичных гостей, имя которого я не уполномочен объявлять, поднял тост за великую Россию, чуть позже абсолютно официально держал такую речь: «Вот мы недавно с уважаемыми людьми подсчитывали – это же сколько миллиардов долларов казнокрады из России вывели. На наш взгляд, миллиардов двести. Сидят по лондонам – жируют. Я вот недавно ветеранов войны угощал, так они впервые осетрину попробовали. Что они там в Кремле думают?! Поручают каким-то мальчишкам из ФСБ… Нам бы Он сказал, так мы эти двести миллиардов долларов в Россию вернули. Вытрясли бы из них как пыль из ковра».

Петербургским апрелем 2021 года, в Купчино, на пересечении Дунайского и Витебского проспектов, тихо был освящен Поклонный крест во имя храма благоразумному разбойнику. Церемония прошла с благословения церкви, присутствовали представители митрополии, Смольного, ветераны братвы. Им есть что рассказать, но особенно некому.

Храм планируется возвести в 25 метров, на 300–400 прихожан. Идею подарил давно понятный в подледном мире Ваня Сачино. Его похоронили в Грузии в тот же день, как поставили этот крест. До этого исповедовал воровскую доктрину. Средства собирают мирно и незаметно те, кто выжил в 90-х.

Если не верите, спросите у Артемия Наумова – настоятеля церкви святителя Петра, митрополита Московского на Роменской улице, возле Лиговского проспекта. Когда на место будущего храма благоразумному разбойнику люди с опасными лицами привезли камни, чтобы выложить Голгофу, то приехала полиция. Потому что им сказали, что блатные блатного хоронят. Они согласились, но поправили, что это было две тысячи лет назад.

В том же храме на Роменской каждый может приложиться к иконе благоразумного. На ней – надпись: «И даже уже мы, разбойники, говорим вам: Бог есть!» Икон подобных в российских церквях не замечено, а эту подарил как раз Сачино, кто именуется теперь Иоанном. На образе не начертано, что это «завязавшие» преступники. В церковь порой приезжают и действующие, будто стремящиеся к осознанию.

Это первый такой храм в России. А может, и в мире. Догматическое основание – канонически библейское и предельно понятное. Первым же в рай попал разбойник, прибитый рядом с Христом, но уверовавший: «И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со мной в раю».

Одни из них научились верить, а другие нет. Первые каются, вторые делают вид. Раскаяние – не сильная сторона русской традиции. В массе у нас принято быстро переходить из одной веры в другую. Раскаяние как бы подразумевается втихаря. Подавляющее большинство истинных коммунистов, видных деятелей партии и правительства СССР, сегодня так усердно молящихся на православные святыни, никогда не говорили миру о тех духовных переживаниях, которые должны были их трогать при принятии христианства.

Братва ничем от них не отличается. Просто контраст между их деяниями и мольбой заметнее.

В конце было слово

Так вышло, что мне дали поговорить с Владимиром Кумариным в «Крестах».

Несколько часов передо мной сидел будто высушенный однорукий старичок с больными зубами. На вид такой, которому приличному человеку надо помогать переходить через дорогу. Но под сердцем у него осталась пуля с того расстрела в 1994-м, а в глазах весна. Вроде немощен через 14 лет заточения, десятилетие по своему желанию сидит в одиночке, как собака себя зализывает, одной рукой перевязывает. Не советовал бы схлестнуться.

– Что бы ты сделал, если бы тебя взяли и отпустили?

– Лучше на эту тему не думать. Нельзя обольщаться слишком хорошими мыслями. Обольстишься и что-то упустишь.

– Ты больше, чем другой человек, думаешь о жизни и смерти. И сильные боятся?

– Женя, мы же сколько об этом говорили. Когнитивный диссонанс – это не про меня.

– Представим себе, что ты такой, как есть, на свободе – и вдруг в стране что-то началось, как тогда.

– Хорошо… Давай про смерть поговорим. Ты-то готов?

– Что скажешь там, наверху?

– Вопрос в том, что мне скажут. А скажут всю правду, зачитают весь список. Прошлое купить невозможно же. И я отвечу, что все это правда, и меня направят в ад. Я знаю же это, поэтому готов поговорить о главном. Я скажу апостолу Петру, что есть такая книга – Библия. Он ответит, что есть. Так вот в ней написано, что после ареста Христа в страхе он трижды отрекся от Учителя. И по сравнению с его грехом, разве мои грехи – грехи? Не ему мне предъявлять.

Владимир Кумарин.

Он арестован еще в 2007 году, ему уже дали почти пожизненно

– Ты же к апостолу на стрелу идешь, – не сдержался я и замолчал на целую сигарету.

Неважно, согласен я или нет, но до сих пор меня не покидает то его высказывание. Он уверен, что ему в рай, и готов встречаться по этому поводу с апостолом. Он уверен, что выиграет тот спор. Хорошо, что это произойдет в потустороннем мире, иначе у апостола не было бы шансов. А так как апостол не может идти против своего убеждения, то непонятно было бы, что бы мы делали в Писании без него.

– Вот ты есть, и вот тебя нет. Удивительно. Я много думаю об этом.

Сгорела еще одна сигарета.

– А что про меня говорят, если говорят?

– Про тебя часто спрашивают, говорят, что ты очень сильный. Но говорят и то, что тебе не выйти. Как в старые времена – по тебе вопрос решен.

– А ты?

– А я говорю, что ты еще на наших похоронах простудишься.

Именем головы

В нашей речи забетонировалось понятие-паразит – «лихие девяностые». Оно верное, но до безвкусия изжеванное. То же самое приключилось и с картиной массового восприятия тех лет – они были здоровенные, да в малиновых сюртуках. Нет.

Та эпоха ревела лютым голосом, и ее герои требуют совершенно иного визуального манифеста.

Советский Союз – империя, сегодня и мы туда рвемся. Значит, корни и смыслы того, что случилось с преданными партии и правительству спортсменами, надо искать в Риме.

Они – захватившие власть на улицах рассыпающейся страны – были реальными легионерами коммунистической героики. И чтобы попасть в их обобщенный образ нужен академизм. Тут не надо думать.

Надо идти в Санкт-Петербургскую академию художеств, где обучение до сих пор стоит на плечах атлантов.

Безусловно, я понимал, как встретят мое предложение. Наша тема для классиков – низкий жанр. Но у меня был если не джокер, то козырь – личное знакомство с одним из самых искрометных ректоров России Семеном Михайловским.

– Жень, а почему бы и кафедру бокса не перенести в академию? – встретил он просьбу свести меня с мастерами искусств. – Студенты будут работать натуру в движении, а пацаны отрабатывать апперкоты. А что? Интересное решение, любопытная находка, – по-товарищески издевался маэстро. – Соберем совет старейшин, поручим мэтрам соцреализма высказаться в мраморе на тему братвы. Масштаб понятен – выше Давида во Флоренции, метров в шесть.

С таким вот напутствием я двинулся в мастерские старшекурсников. Предвкушая диалоги, шагал по анфиладам храма, пропитанным духом живописи в высшем метафорическом смысле этого звука. И вспомнил анекдот, рожденный когда-то в Институте физической культуры имени Лесгафта. Преподаватель анатомии осторожно подает на ладони студенту череп и интересуется: «А это что?». «Голова», – медленно анализирует экзаменуемый. «Бедный Йорик», – вздыхает профессор.

Наконец, я встретил нужные мне милые юные глаза. Такое впечатление, что мои новые знакомые могли произносить только то, что принято и приятно: «Хорошего дня, хорошего вечера». Это вам не про угловатый гонг ринга: «Он всего лишь человек – опрокинь его. Великие тоже падают, готовься».

Понимая, что моя мысль чужеродна, подбирал слова бережно. Говорил: эта история о преторианцах, вдруг догадавшихся, что с середины 70-х годов большевистская идея одряхлела, а в обществе стали ценить не мастеров спорта, проливающих пот, кровь и слезы ради гимна СССР – «…мы к славе Отчизну свою поведем», а официантов и спекулянтов, позволяющих демонстративно потреблять джинсы и «Мальборо». Объяснял, как обида привела спортивную гвардию в буржуазную революцию. А они, не выдержав хлынувшего на них могущества, превратились в демонов и пожрали друг друга.