Евгений Вышенков – Именем братвы. Происхождение гангстера от спортсмена, или 30 лет со смерти СССР (страница 57)

Мы начали бомбить ларьки. Одно время так разошлись, что ночью торговля прекратилась. Как-то в спортзале нас встретили старшие и непринужденно поинтересовались, когда это прекратится, наконец. Мы ответили, что жить-то надо. Тогда они сказали, что хватит дурью маяться, и предложили работу на рынке – с каждого торговца собирать по 25 рублей. Тем, кто отказывался, мы ломали товар. В милицию никто не обращался. Милиция сама была на проценте, кроме старых оперов, единственных, кто мог еще показать зубы.

Чуть позже мы оперились – на стрелки нас начали брать, но присутствовали лишь для мебели. В Гатчине бандитов на 1991 год было уже под сто. Мы до лидеров дотянуться не могли. Чтобы тебя заметили, надо было подвиг совершить, типа семе– рых одним ударом, тогда реклама, и тебя подтягивали. Тюрьма не пугала, к ней относились как к неизбежности.

Потом встретил «пермских», начал работать с Ткачом. Стрельба уже пошла. Пуля, она самая быстрая, но метод не самый умный. Не говорит об интеллекте мафии. Да и конфликты доминировали больше внутрикорпоративные. Мы как-то коллективом сидим и серьезно разговариваем, что, может, придет такое время и кого-то из нас попросят убрать своего же. Чтоб этого не было, надо жить своей жизнью, чтобы старшие не могли сказать, что мы им должны. Также стреляли из-за пурги всякой, все горячие, пыхают как спички. Как-то на одной вечеринке парень объявил другому, что тот ему должен. Второй говорит: «Не вопрос, пойдем, отдам». Вышли – и он его из-за публичной обиды хлоп на глушняк из ТТ.

Из моих самых близких людей двоих застрелили. Один – крестный отец моего сына – такие показания дал, что больше для меня не существует. Я ему на очной ставке сказал: «Посмотри мне в глаза – может, что-то путаешь?» Он не посмотрел.

Сел надолго. Брали меня на съемной квартире. Звонок в дверь. Потом грохот и: «Открывай добром – мы с СОБРом». Я кричу: «Бить будете». Они: «Еще как!» Я: «Тогда идите на хрен – сами ломайте-тужьтесь». Пока долбали, я четыре конфорки включил – все сжег лишнее, стекла разбил на кухне, чтоб своим знак подать, если вдруг нарисуются, сел на диван, включил телик – жду. Когда вышел – отошел. Все, навоевался.

Фантомные боли

Несмотря на то, что милиционеры, а в первую очередь оперативники уголовного розыска, получили все возможное моральное право не только не церемониться, но и в прямом смысле молотить задержанную братву на допросах, они этого не делали. Безусловно, это было небезопасно, ведь какой бы у тебя ни был пистолет Макарова, сотрудники жили социально – в своих домах, с семьями, и не могли, как братва, перебегать с одной съемной квартиры на другую, но все же главный ответ в другом. Вы удивитесь – он связан с петербургской интеллигентностью.

Инстинкт самосохранения

Максим ЕЗУПОВ, в 90-х начальник

одного из убойных отделов Петербурга

На мой взгляд, все началось со смены поколений в оперативных подразделениях. Что повлекло за собой потерю профессионализма. Пытки – это же самый простой способ получить правду. Вернее, так некоторыми считается, но навряд ли. Вряд ли под пытками всегда говорят правду. По крайней мере, история учит другому. А вот когда задачей стало не раскрытие преступления, а получение нужных показаний, которые в свою очередь являются обслуживанием чьих-то интересов, тогда пытки – это то, что нужно. Но это же не про правду. И появилось это не в 90-х, как надо было ожидать, а чуть после.

Во многом отсутствие пыток в милиции с начала 90-х объясняется тем, что в уголовном розыске и в РУБОПе собрались тогда самые интеллектуально развитые сотрудники. Это результат набора ребят с высшим образованием в середине 80-х годов, а в 90-е они были уже опытные опера, прошедшие службу в территориальных отделах. Все с высшим образованием, причем с абсолютно разным – от медицинского до исторического. То есть это в прямом смысле были самые образованные органы. Эти люди не только книги читали, но имели другой уровень мышления, другую философию.

Да, при задержаниях братвы они могли поддать, но это нормально, это принято при боестолкновении. Но уже при работе в кабинете ты должен быть выше – обхитри, обыграй. Правда – это интересно.

К тому же, как ни парадоксально, но в то время была шаткая, но законность – тогда государство не очень было готово прикрывать твои художества. Конечно, за пытки была опасность того, что потом с тебя лично спросит не государство, а та же братва. Приходилось выстраивать отношения, ты же был с ними один на один.

А между бандитами и операми был гражданский договор – не убивать друг друга. Такие договоры существуют не для того, чтобы они были записаны или где-то на встрече произнесены. Опер делает свою работу. Если мы перейдем черту, потому что есть табельное оружие, и начнем пускать его в ход ради показной власти, мести, ненависти, то ведь они так же будут вести себя с нами. Был паритет между двумя сообществами людей с оружием.

Сбои в системе, конечно, были. Так, в Тольятти в 1995 году сотрудники РУБОПа зря застрелили двоих из братвы лидера по прозвищу Сирота. Потом пришлось успокаивать, договариваться. В Петербурге, наоборот, в апреле 1995-го был убит оперативник РУБОПа Владимир Троценко. Пока разобрались, как так вышло, мы тоже занимались показательными карательными акциями.

Что касается совсем уродов – тех, кто совершал совсем уж нечеловеческие поступки, так и у животных инстинкт самосохранения присутствует.

Поначалу силовая машина особого урона не нанесла. Милиция лишь сдерживала натиск превосходящих сил противника, хоть как-то регулируя популяцию бандитов в этой чаще 90-х. С середины того бурного десятилетия оперативники все больше и больше сами вовлекались в процессы крышевания, что шло параллельно с возрастающей ролью частных охранных предприятий, большинство из которых фактически были легализованными группировками. К концу 90-х милиция перешла в контрнаступление.

Пропустив объемный кусок, посвященный легитимной форме насилия (так как это не является предметом данного исследования), закончим тем, что к началу нулевых оперативники начали не только отжимать у братвы точки, но и отбирать наиболее грязные бизнесы. И первое, конечно, наркотики.

К тому времени из органов начали уходить интеллектуалы, а в большинстве своем наплыли те, кто сформировался в бульоне 90-х. Никаких заповедей старого уголовного розыска они уже не слышали. Их методы стали одинаковыми с бандитскими. И причем тогда, когда вал бандитской агрессии уже стих. Бить на допросах можно, можно и пытать. Можно не только подбрасывать наркотики, но и крышевать «наркоточки». Можно и сажать коммерсантов по заказу других коммерсантов.

Что до роли Госбезопасности, то шло еще военное время, и ФСБ плелась в хвосте. Пройдет еще десятилетие, и наследники КГБ вырвут эстафетную палочку у ментов, превратив их, как говорили чекисты, в младших братьев.

У экипажей боевых машин, на которых носились спортсмены, появилась традиция – сигналить, когда проезжаешь по Арсенальной набережной мимо «Крестов». Это были такие гудки уважения тому месту, от которого они не зарекались. Братва же знала, что в любой момент может попасть в тюрьму и ее не подводила бандитская смекалка. К 1992 году «Кресты» были уже переполнены, но они перестали быть той глухой тюрьмой НКВД № 1, перед которой долгими очередями для передачи посылок стояла Ахматова, произнося перед окошечком великую русскую фразу: «Ахматова – Гумилеву».

Это был уже огромный базар, окруженный охраняемым периметром и набитый черт знает кем. Если изначально, при царях, «Кресты» считались одиночной тюрьмой, то есть по одному арестанту на 8 квадратных метров, то теперь в камеры засовывали по дюжине – пытались затолкать туда всех вышагивающих из «Двенадцати» Блока. И перво-наперво рухнули прошлые устои.

Профессиональные уголовники столкнулись с неведомым им спортивным десантом. Братва, может, краем уха и слышала что-то про их понятия, но даже у малолетней шпаны понимание этого мира было шире. В целом же спортсмены принесли свои правила – кто сильнее, тот и прав. Когда-то такие замашки назывались «махновщиной», а теперь стали нормой. Разница между апологетами блатного вероисповедания и арестованными братками была столь существенной, что даже если бы воры увидели желание их выслушать, то ничего бы не вышло. Это как учитель литературы захотел бы рассказать о смыслах, допустим, «Анны Карениной». Он бы подумал-подумал, оценил уровень слушателя, а потом махнул рукой да сформулировал: «Будешь изменять мужу – попадешь под поезд».

Братвы в тюрьме становилось все больше, и наконец она перелилась через край. К тому же в Ленинграде, в отличие от других городов, спортсмены исторически не признавали черную масть. Это буквально диссертационная тема, она категорически не осмыслена. Свое отрицание они перенесли и на неволю. Уголовники вынуждены были мириться, изворачиваться, сохранять лицо.

Одновременно в тюрьме рухнул порядок с еще большим треском, чем в Петербурге. «Кресты» и другие изоляторы оказались отрезаны от естественного потока продуктов и снабжения. «Кресты» были должны за электричество, тепло и так далее. Инфляция съедала зарплату сотрудников, а зарплату еще и задерживали месяцами. Тюремщики находились в унизительном положении. Обыкновенный надзиратель, когда гулял с ребенком, не мог купить своему сыну сникерс в кооперативном ларьке. И начался хаос, который в прессе называли свободным рынком.