Евгений Вышенков – Именем братвы. Происхождение гангстера от спортсмена, или 30 лет со смерти СССР (страница 56)

Стало все можно. Приходит как-то ко мне курсант и говорит: «Мы в гостиницу „Советская“ едем качать одну тему, а ты дежурным по роте встанешь завтра – дай два автомата». Такого раньше в анекдоте придумать было немыслимо.

Наш один боксер из курсантов создал свою команду, они быстро превратились не в войско с флибустьерской романтикой, а в кровожадных пиратов. Я просто вспоминаю, как из них, хороших ребят, быстро получились упыри. Они еще только что стояли в строю – подбородок вверх, а уже убивают людей и даже не скрывают, что где-то под Лугой у них есть свое кладбище. Небольшое, могил на тридцать, куда они отвозят трупы. И ни фига это не про поиграться в братков. Я думал об этом.

На мой взгляд, такой не воспринимает себя преступником, а считает, что он в бою, а если кого-то убил, то это у него что-то там не заладилось, его проблемы. Таких, как тех курсантов, подбирали не лидеры ОПГ, а какие-то гадины, которые сбежали из своих городов. Они могли все – от изнасилования до квартирной кражи.

Но меня все равно спас флот, в 1997-м я ушел дальше служить. Иначе бы с ними рядом лег.

Контркультура

Антисистема братвы ничего после себя не оставила в отличие от черной субкультуры уголовного мира. Блатные создали колоссальное устное право своих понятий, многие из которых живут в народе и поныне. Эстетику наколок, глубину и опасность жаргона, от которого произросли уличные песни, а потом и шансон, столь любимый российским народом. От братвы – что? «Братва, не стреляйте друг в друга»? «Теперь мы рэкетиры»?

Как окурки валяются «стрелка», «торпеда», «бык», «кидалово», «слышь», «мерин». Ну, может быть, в философском «крыша» есть что-то тонкое. По сравнению с этими буквами язык воров, да и сами воры были люди высокой материи. А братва, как пионеры из пятого «б», просто научились жужжать и изрыгали звуки, не являющиеся звуками естественного языка.

От них даже наскальных надписей не осталось, если не считать кладбища.

Не мы говорим на языке, а язык толкает нас. Он нам мстит.

90-е создали ворох литературы и кинолент, отражающих действительность. Шелуха слетела, остались «Бандитский Петербург», «Бригада», «Антикиллер», «Бумер», «Жмурки». Каждый из них по-своему прекрасен, разошелся на цитаты, но это не про искусство. Эти произведения будут долго разбирать, но не будут преподавать. Они не попадут в музей. Как не встанет Никита Михалков рядом с Тарковским, Германом, Сокуровым.

Торжественный текст при эскорте братвы на «мерседесах»

Выборг, 90-е,

третий слева – Сержант, второй справа – Бизон

Высокое искусство так устроено, что оно умышленно обходит дикие жанры времени. Так, при Сталине в каждой газете, во многих фильмах рассказывалось о врагах народа, из каждого дома увозили арестованных, а социалистический реализм в живописи не уделил ни одного полотна прославлению образа сотрудника НКВД (Дзержинский – это пантеон святых).

Единственным, кто художественно осмыслил братву, был Балабанов. И не в «Брате», конечно. «Брат» – это про русского богатыря. Его «Кочегар», «Я тоже хочу» настолько точно отражают душевную погоду 90-х, что являются практически документалистикой.

К тому же в этих обеих работах братва исполнила сама себя. Сержанта сыграл Александр Мосин, а молчаливого Бизона Юрий Матвеев. Балабанов их вынул из гущи братвы. Они не актеры, они реальные участники движения.

И у братвы, как составляющая часть ее антикультуры, появилось свое погребальное искусство. Представление о могилах у них было предельно коротким, но точным, как и у любого советского человека: либо крест, могилка, либо что-то особенное. Первое – для бабушек и обычных, второе – для крутых. Причем и на погосте крутые должны иметь не только объем в камне, но и видимые детали, указывающие на их роль в мире. Если адмирал – то якоря, если композитор – то ноты. Далее, как и везде на планете Земля, все зависит от масштаба личности. Кому возле деревни, кому на Литераторских мостках. Про памятники в скверах – это совсем про другое.

Любая система координат устроена так, что если внутри нее есть системная смерть, значит, она интуитивно рождает погребальную обрядность. И причем заранее, до необратимого события. Как бедные старики и их гробовые.

Как-то мне один участник тех событий заявил о возврате ему долга: «Мне не надо через пару месяцев, мне надо сегодня. Меня же завтра могут убить». Это было сказано без внетрагедийного пафоса, скороговоркой. А были те, кто не просто так думал, а действовал.

Возле Смоленского лютеранского кладбища есть ритуальная мастерская. Она всегда была там, чуть ли не с царских времен. Порой туда подъезжали машины, откуда выныривали молодые парни. Они бегло осматривали выставленные образцы надгробий и заказывали себе камни с надписями. Дата смерти – открытая. Будто дети игрались, не осознавая, что они смертные.

Не они первые. История знает эту традицию. Египтология. Восклицательный же знак в том, что пацаны сами до этого дошли. Это как самому изобрести колесо, пусть уже 20 тысяч лет назад изобретенное. Так что фраза: «Могилу сам будешь себе выбирать» – не угроза.

Ввиду этих внезапно и вынужденно рожденных представлений и сформировалось то, что уже при их жизни будет названо «аллеями героев». Но Петербург и на последнем их пути поступил по-своему. Обошелся без аллей, и мы лишились привлекательного, доходчивого туристического маршрута для тех, кто хочет понять и простить.

Умирали-то наши, как и везде, порой роскошно, в стиле ампир. Но не от ударов кремлевских богов вымирала медуза Горгона.

Причем хоронили себя торжественно, продолжая траурную традицию советских вождей. Но если после смерти Брежнева в 1982 году, постоянное «Лебединое озеро» по телевизору являлось символом деградации, то процессии братвы воспринимались за постоянно набухающую силу. Это была декоративная сторона резни чудо-богатырей, где поминки – массовые празднества.

В могилу же иногда клали пейджер, куда, пока не разрядятся батарейки, набивали сообщения. И если бы эти короткие реплики можно было поднять из архивов компаний, то социологи бы поклонились в ноги. В гробы иногда клали стволы. Так рождались мифы, что где-то кому-то в могилу закопали его «мерседес». Братва не ведала, что повторяет древние традиции. Еще бы чуть-чуть фантазии, так и коммерсантов живых с застреленными закапывали бы. Но смекалки, чтобы редко, да убить исполнителя или заказчика на могиле их павшего собрата, хватало.

Они и после смерти смотрят на нас властно, продолжая демонстрировать могущество после смерти. Эстетический идеал смерти в ее революционном развитии. В этом и есть разница с предыдущей уголовной традицией, где главным было тонкое воздействие идеей.

К тому же это все, что осталось от временно навязанной братвой антикультуры. Малиновые пиджаки, цепи воспринимаются как столь же далекие буденовки. Ничего, кроме памятников, не осталось. Это и есть кости мамонтов.

Присутствовал даже преждевременный жанр. Редко, но забавлялись придумыванием эпитафий в тесных компаниях. В основном развлекались в тюрьме, где избыток времени. Опуская веселую репортажность, приведу наиболее удачные: «Он был как окунь – хрен проглотишь», «Не тот человек, кто гадит в газетные ящики». Самым глубоким каменным некрологом мною засчитано такое высказывание: «Ну и вот, ну и все». Вспомнил еще: «Не буди». Самоиронии же больше всего откопано во фразе, достойной последних строчек оперы: «Я всех убил, без дураков!» Это так плохо в своем отточенном мастерстве, что уже гениально.

Но при всем уважении к их стараниям, легко выбрать произведения этой крайней братской антикультуры. Подавляющее большинство «пирамид» банальны. Даже немного совестно перед Екатеринбургом, где вложились так вложились. Петербургская экскурсия по памятным кладбищенским местам имеет лишь две остановки.

Расстрел Константина Яковлева

На Васильевском, на Армянском кладбище, стоит изысканная, тонкая фигура белого мрамора, что для непосвященных ассоциируется с дирижером. Это Давид Тертерян. Его застрелили в Петербурге столь поздно, что несправедливо, в 2011 году.

А на Южном кладбище сцену открывает Константин Яковлев, он же Могила. Тут с тонкостями чуть послабее, но подтекст космический. Эпитафия полностью копирует стих Ахматовой:

«Я всем прощение дарую И в Воскресение Христа Меня предавших в лоб целую, А не предавшего – в уста».

Не секрет, кого целуют в лоб. А вот это уже угроза с того света. Ведь стрелков явно поселят вместе с ним. В принципе, это все, что они нажили на проклятии переходного периода.

Предельный ответ получен мною от старого знакомого. Характер у него всегда был сварливый, но я позвонил с просьбой встретиться и порассуждать о том, о чем рассуждать не очень приятно и принято. Выслушал он мое вступление и отрезал: «Меня старались убить. Мне это было не нужно. Я просто делал свое дело лучше, чем они». Мы так и не попили кофе.

Посмотрите себе в глаза

Евгений БУБНОВ, Длинный

Родился в 1976 году в Гатчине. Меня воспитывал дед – человек партийный, его друзья – директора заводов. Один из них, Яров, одно время был рядом с Ельциным. Спортом занимался с детства – борьбой, потом боксом. В 1990 году в спортзалах мы уже увидели бандитов. Тогда их повадки, образ жизни был уже очевиден – дорогие японские иномарки, тонированные «восьмерки». Старшими были Никитин, Сурик. Для всех нас это были символы, к которым надо стремиться, но на нас они смотрели как на мелюзгу. Сами они уже были теми «гатчинскими», кто входил в «малышевских». Самого Малышева никто не видел – он был как волшебник Гудвин. Его имя завораживало.