Евгений Вышенков – Именем братвы. Происхождение гангстера от спортсмена, или 30 лет со смерти СССР (страница 30)

Как уж так вышло, вряд ли кто-нибудь разгадает, а будто в пику поговорке «Кто носит фирму „Адидас“, тот завтра Родину продаст», на Невском и вообще в приличных местах стали безусловно стильными спортивные костюмы фирмы Сержио Таччини. Скорее всего, поляки завезли партию, вот и полетело. Как потом малиновые пиджаки.

На спортивные костюмы наделась куртка. Кожаная, какая у кого была. У одних – самый свежий фасон, только что доставленный из ФРГ – кожа мягкая, нежная, не хрустящая. У других – чуть ли не сшитая из старых боксерских перчаток.

Тогда никто еще не сравнил этот стиль с кожанками ЧК. Они же тоже не сами пошили символ борьбы с контрреволюцией, а взяли все со складов еще царских бронедивизионов. Кстати, те кожанки тоже поставляли из-за границы.

Все это брали с рук, из каких-то кооперативных бутиков. Вид у всех был принципиально похожим, но, если поставить в одну шеренгу – кто в чем. Все изменилось, когда в Ленинграде начали открываться по гостиницам валютные магазины «Балтийская Звезда». А особенно когда на углу Кировского, ныне Каменноостровского, проспекта и улицы Попова открылся просторный магазин «Райфл». На современный взгляд, выбор там был невелик. Но тогда – три вида джинсов, два вида курток и пара видов футболок считались изобилием изобильным.

Возле витрин этой модности постоянно стояли тонированные восьмерки и девятки. Братва покупала джинсы, футболку цвета хаки, джинсовую куртку с искусственным меховым воротничком. Сверху у всех был бритый затылок, на шее цепь по статусу, а на пятках кроссовки. Все. Это стало формой. Никаких погон и дополнительных знаков отличий не надо. Никакого эстетического плюрализма. Так родился канон.

Петербург, 90-е, следующий

Чрезвычайно важен и вот еще какой фактор. Назовем его коллективным образом жизни. Это когда каждый член общины под названием «Братва» жил с оглядкой на другого ему подобного, и очень важно было быть предельно схожим с себе подобным, особенно для того, чтобы не смешиваться с посторонними другими. Этот стереотип поведения не нов. Другое дело, в нашем случае он превращается в демонстративные, агрессивные свойства. Как скала.

Допустим, вы стоите на улице и видите, как нервно паркуется вусмерть тонированная черная «девятка», откуда вылезают двое-трое молодых и крепких. Они все в «Райфл». Их так же трудно отличить друг от друга, как молодых моделей, чередом вышагивающих по подиуму. Водитель не ставит машину на сигнализацию, не закрывает ее ключом. Они подходят к ларьку или заходят куда-то, где есть витрины. Вы прекрасно понимаете, что это братва. Как вы сегодня прекрасно понимаете, что вот та раскрашенная машина с мигалкой – это наряд ГИБДД. И то и другое – конкретная власть здесь и сейчас. Патруль обыкновенный, и вмешиваться в их работу не стоит.

Более внимательный обратил бы внимание на отсутствие у таких наглухо тонированных задних госномеров. Можно, конечно, предположить, что это для сокрытия. Чтобы в случае чего, погнавшиеся менты не распознали, кто что натворил. Но это не так. Снимали задние номера для форса бандитского.

Силу уже набирали красивые номера, на которых по прошествии 30 лет еще зарабатывают все, кто может зарабатывать, но спортсмены не стремились приобрести три топорика «777» или какую-нибудь комбинацию из букв. Они просто снимали задний номер. Сами придумали этот концепт, и он был внушительней в разы всех остальных тюнингов и изысков. И мало кто им делал замечания на дорогах. Цены росли, зарплаты милиционеров становились смешными, власть их убегала из-под ног, а риски возрастали. Им оставалось два варианта – либо отворачиваться, либо брать. А чаще на все это смотрели так, как сейчас ГИБДД смотрит на номера Смольного «НВВ». Что в переводе означает – «наш Владимир Владимирович».

Особым шармом являлись литеры на оставшемся переднем номере. Уже появились «ТА» – Тамбовская область, «ТБ» – Татария. Как-то я заметил непонятные «ТК», поинтересовался, чьих будут? Оказались из Талды-Кургана. На вопрос, а это уже было после раскола движения в Девяткино, к кому примыкают, ответили, что еще не определились.

В репортажном ключе это выглядело естественно: пересечение Невского и Садовой, гаишник останавливает такую боевую машину пехоты. Черное водительское окно немного опускается, а оттуда вместе со звоном какой-нибудь мелодии или голоса Жанны Агузаровой высовывается фраза: «Привет, командир. Тебе чего-нибудь из денег?»

Ответ соответствовал атмосфере: «О, привет! Два раза на красный – поосторожней бы».

Наслаждение перед смертью

Никто не то что не понял, а даже не заметил, как Ленинград завалили наркотиками. Будто неожиданно хлынул ливень. На наркоту подсели карманные воры, ломщики, некоторые фарцовщики, дошло до малолеток, промышляющих в центре города. Раз – и на анашу милиция уже перестала реагировать, будто в школе гоняли за пивом, а теперь в каждом туалете на переменах хлещут водку. Имя беде было – ханка. Это грязный жидкий опий, выделенный из подручных средств на кухнях. Сырьем же для него стал засушенный мак, который везли с Украины, из Азербайджана, а называли «соломой».

У оперативников уголовного розыска вошло в привычку закатывать рукава задержанным и проверять, есть ли пробои на венах. Милиция пожимала плечами, а ее руководство спрашивало, что вообще происходит?

Центром же наркоторговли стал опять Некрасовский рынок. Ввиду того, что каждый день происходило что-то новое, то с этого момента становилось и это можно. А потом следующее можно. На Некрасовском рынке наркодилеры обнаглели так, как никогда не наглели ни до, ни после этого.

Между фруктами открыто лежали упаковки с таблетками димедрола, который снимал ломку, рядом были напиханы одноразовые шприцы, а под прилавком стояли картонные коробки из-под обуви, в которых как патроны в пулеметных лентах были запиханы маленькие фуфырики из-под марганцовки. В них уже была разлита ханка. Уже никто не прятался, покупали как сигареты.

Какая-то милиция тупо получала с них, какая-то кого-то хватала, но это напоминало борьбу с колпаками. Все же для советского менталитета наркотики были чем-то совсем ужасным, с чем ну нельзя мириться, даже если все стало вольным.

Моя группа работала по центру, с каждым месяцем мир становился все более агрессивным, мои оперативники также увеличивали температуру реакции на происходящее. О нас знал весь Невский, боялся. Или еще боялся.

Вот меня и вызвали к руководству. На мини-совещание пришел представитель городской прокуратуры. Был поставлен лишь один вопрос: «Можно ли хоть как-то сбить спесь с наркоторговцев на Некрасовском?»

Я ответил, что можно. На вопрос, что для этого нужно, тоже ответил. Я помню свою цитату чуть ли не дословно: «Я предполагаю, что по поводу наших методов в прокуратуру поступят десятки лживых заявлений о том, что мы кого-то бьем, что-то там ломаем, незаконно задерживаем. Хотелось бы, чтобы прокуратура внимательно отнеслась к таким провокациям и отказала им в духе социалистической законности».

– Я даю вам честное слово, что мы не будем реагировать на эту ложь, – ответила ответственная дама.

На следующий день мы налетели на рынок. Нас было человек шесть: Дима Воскобойников – мастер спорта по гребле, Андрей Колпаков – мастер спорта по кикбоксингу, Сергей Березин – спортсмен килограммов за сто, Ваня Путикин – мастер спорта по рукопашному бою. В общем, диверсионная группа была подготовленная.

Никто даже не думал предъявлять удостоверения, хотя мы были «по гражданке». Мы запрыгивали на прилавки и ногами разбрасывали снедь, возмущавшихся примитивно били, раскрывали одноразовые шприцы и втыкали их в задницы в прямом смысле, рвали деньги, задержанных грузили и отвозили в отдел на Лиговку, где сутками держали пристегнутыми наручниками к батареям, в их автомашинах прокалывали колеса, ломали им магнитолы. Единственное, что мы говорили, – это были вопли в упор: «Ты все понял?!!»

Сверху со второго этажа на все это великолепие смотрели спортсмены, крутящие наперстки, и даже они испугались. Они прознали, что парочку наркодилеров мы отвезли к пруду Таврического сада и топили их там, потом заставили снять свои перстни и подарить первой попавшейся бабушке. Наша репутация среди братвы подскочила.

Упоение в бою. Хотя, конечно, мы поступали как каратели.

Так шло дня четыре. Наркотики мы разбивали прямо на рынке об пол, а вокруг ходили изумленные граждане и никто не сделал нам ни одного замечания. Наконец к нам пришли парламентеры.

Это были уже взрослые азербайджанцы. Они с вспотевшими руками объяснили нам, что в Азербайджане есть Ленкорань, а там живут талыши. Талыши – это не тюрки, а иранцы, и талыши эти торгуют наркотиками уже тысячу лет, традиция у них такая. Это был эпиграф. Потом они пообещали нам их убрать с рынка своими силами, так как мочи от наших бесчинств нет никакой. Они это и сделали, и с тех пор наркотиками стали торговать вокруг Некрасовского рынка, но соблюдая конспирацию, то есть уважая власть.

Во время этих сепаратных переговоров мне позвонили из прокуратуры, поинтересовавшись, когда мы начнем акцию устрашения. Я ответил, что операция уже успешно завершена.

– Странно. На вас не поступило ни одного заявления, – ответили в прокуратуре.