Евгений Вышенков – Именем братвы. Происхождение гангстера от спортсмена, или 30 лет со смерти СССР (страница 25)

Не стану утомлять непонятными ныне именами, регалиями и прозвищами.

Портрет усредненного мною участника битвы в Девяткино предстал таким: 27-летний мастер спорта; на 65 % – боксер, на 35 % – борец. 10 % из них – чемпионы СССР и Европы. Примерно половина ленинградцы, остальные родились от Воркуты до Перми.

Число тех, кто уже побывал под арестом, стремится к математической погрешности. За половину имели высшее образование. Буквально 99 % были комсомольцами. О большинстве писала советская пресса как о гордости нации. А некоторые, например, тот же Мискарев, Валерий Ледовских, были членами КПСС.

Остальные факторы категорически различны. Так, например, дзюдоист Андрей Шеметов окончил школу с золотой медалью и блестяще учился в институте, а так себе боксер Александр Жаренов был из уголовников.

Дальнейший анализ показал, что 60 % погибли в межклановых войнах в 90-х. Однако важен нюанс: если «малышевских» полегло около 20 %, то «тамбовских» – к 80 %.

В детской считалке это выглядело бы так: Слон убил Викинга, Викинг убил Носорога, Носорог убил Буйвола, а Буйвол убил всех их вместе.

Петербург, 90-е, один из участников сражения в Девяткино – Саша Крупа

Говоря по формальной правде, власть даже чуть опередила Девяткино. В ноябре 1988 года в Ленинграде признали существование в городе организованной преступности – при ГУВД был создан специальный 5-й отдел по борьбе с ней. В подразделения уголовного розыска было разослано указание направить лучших сотрудников в новую структуру. На практике, конечно, с лучшими из своих подчиненных никто расставаться не хотел, так что зачастую вместо этого начальники попросту писали хорошие характеристики тем, от кого давно хотели избавиться. Вот убийство на рынке в Девяткино и стало их первой разработкой.

Как только раненых Федю и Лукошу привезли в больницу на Вавиловых, врачи отправили телефонограмму в отделение милиции Калининского района. Гончаренко скончался, Лукоша сбежал из больницы, а в ближайшую новогоднюю ночь он разбился насмерть на машине. Никаких интриг – пьяный, после гульбы, да еще и деваху с собой на тот свет унес.

«Они стали высокомерны»

Андрей ЛЕБЕДЕВ, депутат ЗакСа Ленобласти

Я тогда как раз работал опером в Калининском районе. После Девяткино никакого шума, совещаний не было. В третью городскую больницу, которая находилась на нашей территории, привезли Лукошина с проникающим ножевым ранением. Нам телефонограмма. Я приехал его опрашивать. Вижу, спортивный. Он: не помню, не знаю. Что-то где-то в области. У меня задача стояла одна – отбить материал – чтобы не было уголовного дела. Его и не возбуждалось – в область откинули.

Конечно, земля слухами полнилась, мол, в Девяткино разбор был, но на нас это никак не влияло. Слова такого «оргпреступность» еще не было, хотя бар «Космос», где собирались орлы Кумарина, был на моей территории. Помню, как Кумарин в 1988 году в том же «Космосе» мне представил Ледовских: «Андрей Ярославович, это член партии, мастер спорта, лейтенант Советской армии», – и его по имени и отчеству.

Я же видел, что мы начали падать. И стремительно. К «Космосу» уже наезжали какие-то челнинские на машинах без номеров да без документов. Движения стали опаснее, речь короче, взгляды потеряли товарищеский блеск. Раз осматривали тачку, отодрали сиденье, а там написано «смерть мусорам». Как говорится, пахнуло. Они начали вести себя дерзко. Мы же вольготно себя не чувствовали. Успокаивал лишь табельный пистолет Макарова под курткой. Спортсмены же из-за стоек ушли, а на ворота совсем молодежь встала.

У них появилось много дел поважнее. И пока они ставили за себя кого-нибудь. Ставили так называемых автопилотов. Если раньше они знали, что всегда можно с уголовным розыском встретиться, поулыбаться, порешать вопросы, а мы знали, что и они помогут, то теперь все изменилось. Они как бы перестали в нас нуждаться – гусь свинье не товарищ, а мы поняли, что это волки. Пальбы пока не было, но стало ясно, что не у одного меня есть ствол, и удостоверение не влияет на скорость пули. Как-то однажды у меня на территории сожгли «Жигули», а один «казанский» заявил: «„Жигуль“ горит так же, как и „мерседес“».

Пришло время талонов. Я, например, все время хотел есть. Раньше бы заскочил в «Космос» и там по знакомству бы до отвала навалили, а теперь не хотелось. Они стали высокомерны. Как-то зашел, так новый бармен так мне ответил, что я салфетки сбил и много чего «хорошего» ему наговорил. Всеобщий дефицит всего пришел. Плюс якобы борьба с пьянством. Мы начали все доставать. Угол Карпинского и Науки превратился в пьяный. Спортсмены начали их поджимать. Мы поставили пару ларьков возле станции метро «Академическая», где торговали наши жены. Об этом все знали. Порой наезжали и на нашу точку и вынуждены были решать. Торговали корюшкой с Ладоги. Сотрудники шестого отделения лично с лотков торговали. Принимали вещи на комиссию. Импортные ликеры пошли – персиковые, Амаретто. Закупали на Апрашке. Деньги, товар хранили в кабинетах. Тетрадка прихода лежала у меня на журнале регистрации агентурных сообщений. Вот в агентурных сообщениях была уже сплошная липа, а в бухгалтерских самопальных блокнотиках – не липа. На улицах уже Шанхай начался.

Конец нагайки

Власть в СССР держалась на том, что в конце 80-х Гавриил Попов, тогда будущий, а теперь бывший мэр Москвы, назвал «подсистемой страха»: в Советском Союзе были, конечно, пироги и пышки, но важнее их были кулаки и шишки. Мобилизационная экономика могла работать только в том случае, если ее рекрут понимал: шаг в сторону – расстрел. Эту карательную функцию выполняли ЧК – ГПУ – НКВД – КГБ. Однако уже в брежневское время руководимый Юрием Андроповым КГБ, как и все советское общество, проржавел. В глазах обычного ленинградца Комитет являлся незримой силой, которая не позволяла специалисту по Возрождению из Эрмитажа поехать в Италию; которая боролась за то, чтобы Анатолий Карпов выиграл у Виктора Корчного матч за звание чемпиона мира по шахматам; которая решала, кто достоин аспирантуры, а кто должен работать в школе. Основные свои ресурсы эта организация направляла на борьбу с идеологическим врагом – группой довольно безобидных художников и мастеров слова, мирно проводящих жизнь в кочегарках и на кухнях. Другой важной прерогативой КГБ была борьба с валютчиками и фарцовщиками, и в этом случае ее КПД уже был как у паровоза. Впрочем, даже в борьбе с самиздатом, абстрактной живописью и верой в Иисуса Христа КГБ работал примерно так же эффективно, как Министерство сельского хозяйства в борьбе за урожай: денег, усилий и оперативных комбинаций много, а результат – песни Высоцкого из каждой форточки. Когда же врагам народа сначала разрешили беспрепятственно заявлять о своем несогласии с властью, пусть и не в политических аспектах, а потом их еще и показали по телевизору, КГБ буквально потерял смысл своего существования. Кроме того, все знали, что комитетчики были всегда обеспечены в разы лучше, чем милиционеры или армейские офицеры. Должностной оклад майора КГБ был таким же, как у армейского полковника. Для них существовала сеть собственных распределителей, больниц, санаториев. И вдруг в одночасье, с появлением кооперативов и теневого бизнеса, появилась масса людей, материально живших несравнимо лучше, чем рыцари плаща и кинжала. Закрытые распределители не избежали всеобщего дефицита, товаров в них резко поубавилось. Все это способствовало снижению служебного рвения сотрудников. Когда Комитет стали пытаться перепрофилировать на борьбу с организованной преступностью, вскрылась практически полная профессиональная непригодность его работников. Оказалось, они не обладали навыками работы с уличной преступностью – не то что с вооруженными бандами, но даже со сравнительно безобидными карманными ворами.

Сотрудники Комитета государственной безопасности внешне вежливо, но внутренне высокомерно смотрели на краснознаменную милицию. Они так и назвали МВД – младшим братом, а милиция вынуждена была всегда и везде уступать дорогу старшему. Примеров тому, даже документальных, тома, а приведем самый, на мой взгляд, прелестный. Согласно совершенно секретному приказу, если оперативник уголовного розыска или отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности получал какую-либо, даже агентурную информацию о руководящих членах советских и партийных органов, включая райкомы, то он немедленно должен был ее направить в КГБ. И забыть. Если же он сам что-то начинал вынюхивать, то это было нарушение приказа министра МВД с вытекающими оргвыводами. Точка. И еще: прослушивание телефонных разговоров было прерогативой только КГБ. Если оперативник МВД уж очень хотел, то прослушкой занимался все равно КГБ. После чего прослушивал свои сводки и то, что считал нужным, – отправлял в милицию. А если считал, что милиции это знать не надо, то не отправлял.

КГБ мог зайти в уголовный розыск, забрать какой-нибудь материал проверки и помахать ручкой – работайте дальше, не отвлекайтесь, анализ – не ваш конек. Отношение к ним было соответственно негативное. Мягко сказать. Милиция понимала, что их держат за уличных дворняжек. К тому же объем работ был несопоставим. Опер или участковый был в прямом смысле по уши завален бумагами, а следователю КГБ ради качества запрещалось совершать более одного процессуального действия за день. Допросил – и все, больше нельзя, устанешь.