Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 98)

Фантастическая рамка была заготовлена, на мой взгляд, достаточно красочная — ратомика со всеми ее чудесами: мгновенным изготовлением любого предмета по образцу или с пластинки — обед из пяти блюд по радио, драгоценное брильянтовое колье для любой женщины. Приключения копировки: некий мальчишка залез в ратоматор и сам себя скопировал, потом близнецы спорили, кто из них настоящий. Запись умерших для оживления, запись звездолетчиков перед рискованным полетом, копия прелестной девушки для двух женихов-соперников. Целый набор чудес.

Русло жизни добавило к волшебной технике и социальную проблему — неизбежный рост населения при долголетии с омоложением. РОСТ! — я считал это своей важной находкой. Ведь все утопии, начиная с Платона и вплоть до Ефремова рисовали совершенное общество, идеал, в силу своей идеальности неподвижный — некую окончательную цель. Многие утописты даже вносили дотошную регламентацию в свое распрекрасное общество. Платон указывал, кому заводить, а кому не заводить семью. У Томаса Мора — непременные три часа работы, даже в гостях; из дома на день нельзя уйти без разрешения. Рекорд регламентации у Фурье — определено, какое место в процессиях занимают мальчишки, невинные девушки и старушки. Ефремов не снисходил до этих мелочей, но ограничение и у него присутствует: ограничена роскошь потребления, ограничен неширокий пояс жизни на планете, ограничено деторождение и права матерей. Годовалых детей они отдают на общественное воспитание, а упрямых, желающих портить детей неумеренной заботой, переселяют (выселяют) на остров Яву. Все хорошо устроено, продумано, нет проблем. Самая волнующая: невозможно добраться до красавицы, танцующей на дальней планете на расстоянии в триста световых лет.

Нехотя решаюсь я полемизировать с Иваном Антоновичем. Это был очень солидный человек, сам себя создавший, самостоятельно мыслящий. И я лично многим обязан ему, советовался с ним, учился, не подражал. Возможно, и не смог бы подражать.

Итак, роман об окончательной победе над старостью. Цитирую:

„Будем вечно молодыми! Будем вечно молодыми!

Сплетая руки юноши и девушки несутся в буйном хороводе. Глаза их блестят, лица раскраснелись, ветер треплет волосы, дыхания не хватает для пения, для крика, для танца.

Небо тоже ликует. Художник раскрасил облака.

Облака словно пестрые наряды, словно развевающиеся юбки веют над Москвой; каждое смотрится в зеркало реки. Взлетают ракеты, огненные букеты распускаются в небе; с шипением, с треском, со звоном крутятся огненные колеса. Треск и грохот в небе, песни и хохот на земле. Весело и оглушительно празднуют люди победу над старостью и смертью".

Это будущее. Это вселенское ликование! Но...

Мир велик и многолюден. Есть в нем и такие, кто не радуется в этот день всемирной радости. С озабоченным видом набирают они номера на своих радиобраслетах.

— Справочная? Справочная, дайте мне номер Института Омоложения. Институт? Институт, срочно! Надо спасти великого артиста. Он дряхлеет на глазах.

— Но мы не принимаем никого. Только один опыт удался...

— Институт?.. Я делаю важную работу. Мне надо пять лет, чтобы довести исследование...

— Но мы не принимаем никого. У нас одна единственная койка.

— Ах, если бы вы знали мою маму! Такое сердце, такая доброта! Одиннадцать человек детей и трое совсем маленькие. Они же пропадут, такие маленькие. — Девушка захлебывается слезами.

И дежурный вынужден отказывать. Отказать в жизни, это не лучше убийства.

Что тут можно придумать? На планете сейчас около миллиарда стариков, а в будущем, наверное, будет больше миллиарда. Каждую секунду на Земном шаре умирает два человека, их надо спасти от смерти. Для миллиарда потребуется, вероятно, миллион клиник, надо их построить. Для миллиона клиник понадобится не меньше миллиона врачей, их надо обучить. Работа на годы. Конечно, не все клиники появятся сразу: одна, другая, третья. Постепенно, не миллиарды, а сотни, тысячи можно будет омолодить.

А кого именно? Выбирать приходится.

Увы, медикам, при всей милосердности их человеколюбивой специальности, приходится выбирать: кого на операционный стол, кому ждать, кого в общую палату, кого в отдельную, кого подключать к редкостным аппаратам искусственного сердца, искусственного дыхания, а кого, разведя руками, отключать от аппарата...

Проблема очереди в благословленном будущем!

И Ксан, самый симпатичный из героев моего романа „Мы из Солнечной системы", совесть человечества, говорит умирая: „Мне, если всем... Мне, когда всем...“

Он считает, что необходимо сначала обеспечить всеобщее омоложение, потом уже приступать. Хочет избавить людей от свары за жизнь... За жизнь, не за жилую площадь!

В научно-фантастическом романе есть такая возможность: можно записать человека и заложить запись в хранилище. Впрочем, нечто подобное существует и сейчас: очень богатые люди имеют возможность заморозить тело и заложить его в склеп в ожидании, что через какой-то срок наука сумеет и разморозить, и излечить все болезни. Так что можно заложить умирающих в подземные коридоры. Холод у нас найдется, громадные массивы вечной мерзлоты. Там и будут, навеки избавленные от тления, дожидаться очереди на омоложение прожившие первую жизнь граждане планеты.

Старики будут спать, дожидаясь очереди, а родные и друзья добиваться омоложения без очереди.

Очередь! Никак не избавиться от этой проблемы...

А другой герой моего романа, не всемирная совесть, но ум и талант, возражает против очереди, считает ее и ненужной и несправедливой. Предлагает создать комиссию для выбора самых нужных, самых полезных, самых необходимых человечеству людей.

Роман мой вышел в 1965 году, довольно давно, и рассказывая о нем на выступлениях, я часто задавал вопрос аудитории, как решили бы мои слушатели — читатели: всем продлевать жизнь, или только лучшим, самым полезным? После доброй сотни выступлений на эту тему, я представляю статистику: как голосует народ.

Педагоги сплошь и рядом за отбор. Ужасно надоели им каверзные озорники.

Мальчишки — за всеобщее продление жизни. Помня свои грехи, не надеются попасть в число избранников.

Взрослые по-разному, чаще за всеобщее омоложение.

— Я удивляюсь, что вообще встречаются люди, которые могут голосовать против продления жизни, — с надрывом в голосе сказал интеллигент с больным сердцем. В сердечном санатории не без колебаний заговорил я на эту тему.

— А чего голосовать? — сказал там же какой-то рабочий. — Начальство пролезет, нас отпихнет.

— И голосовать нечего, — твердо сказал милиционер. — Есть закон. Раненого преступника обязательно лечат, потом судят, могут и к расстрелу приговорить.

К моему удивлению самыми жестокими оказались молоденькие девушки. „Никому!" — проголосовали они.

Я долго размышлял, стараясь понять этакую безжалостность нежных девочек. Так трактую: у мужчины лучший возраст —- около 30, у образованных, ученых — даже ближе к сорока. Чем старше, тем цена больше. У девушки же лучший возраст 17-18. Вот тут она мила, всем желанна, все за ней ухаживают, все восхищаются. Двадцать — чуть похуже, 25 — не такая уж молоденькая, 28-30 — засидевшаяся невеста, разборчивой быть не приходится. И 17-летние слушательницы мои не желали, чтобы у них появились омоложенные соперницы. Мамы и тети свое отгуляли, теперь моя очередь быть всеобщей любимицей.

Здесь мы прикоснулись ко второму, может быть и болезненному вопросу — проблеме отношения поколений.

Излюбленным методом проб и ошибок природа установила, что смена поколений полезна, даже необходима для развития, и осуществила эту смену с присущей ей прямотой и циничной безжалостностью — казня все стареющее поколение без разбора. Пожалуй, и в нашей человеческой истории смена эта не безвредна, не раз помогала нам избавиться от тиранов, или хотя бы от всевластных дураков.

Но жить очень хочется, всем хочется долго жить, дуракам и консерваторам тоже, казнить их за глупость или консервативную неповоротливость как-то бесчеловечно, и вот, отменив естественную смерть, гипотетические потомки наши столкнутся, в частности, и с проблемой противоречия поколений.

У молодых инициатива, у стариков — опыт. В обычной жизни нашей столкновение инициативы и опыта решается в конце концов уходом опытных на пенсию. Но при повторном, третьем, четвертом, пятом омоложении, процент консервативно-опытных станет подавляющим. Консерватизм подавит и победит.

Разумным людям (надеюсь, что потомки наши будут разумнее) придется все-таки разбираться с проблемой поколений.

Как ее решать? В романе я принял бы какое-нибудь одно решение, здесь подсказывать не стану. Разные могут быть выходы в зависимости от конкретных условий.

Может быть, самое младшее поколение, устав от назиданий, просто отселится на другую землю, другую планету и там заведет жизнь по-своему; хуже, лучше, но по-своему.

Может быть, в парламентах из многих поколений введут неравное количество голосов, с тем, чтобы у самых молодых было преимущество, чтобы не затерли их опытные старики.

А может быть, как раз выселяться станут старики, когда им надоест метаться туда-сюда по указке молодых выдумщиков.

И еще проблема — психологическая. Мозг наш воспримет ли все нарастающую с годами нагрузку? Объема хватит ли у него? Мы-то ведь знаем, как с годами сдает память, даже в нашей куцей 70-летней жизни; запоминается все туже, забывается легче, хорошо помнятся только детские пустяки, засевшие в память в ту пору, когда мозг был пустоват. И забывание не так уж легко стирает зря занятые страницы...