Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 100)
Недостатки налицо. Думать надо еще, додумывать.
Вот что придумал американский физик Дайсон. Он предложил скрепить все эти летающие мирки, соединить их в один громадный полый шар, радиусом в 150 миллионов километров — это радиус земной орбиты. Солнце должно находиться в центре, в каждой местности жечь макушку, а чтобы люди не падали на Солнце, всю сферу Дайсон решил закрутить, центробежной силой создать нормальный вес. И был так уверен в своем проекте, что даже предложил искать на небе подобные старшими братьями отстроенные миры. Звезды там внутри, но поверхность нагрета, должна излучать инфракрасный свет.
Не знаю, может быть с точки зрения физики все это и возможно, но я, рядовой инженер, сомневаюсь. Значит, сфера вращается. На экваторе скорость наибольшая и вес нормальный. На полюсах веса никакого, невесомость. Естественно, не только воздух, но и воды текут от полюсов к экватору, продавливают оболочку и выливаются наружу. На полюсах вообще жить невозможно, там и воздуха нет и веса, неосторожные падают на Солнце, лови их. А кроме всего, то и дело пробоины от метеоритов, астероидов и комет. Взамен землетрясений дыры под ногами.
Впрочем, это не самое главное возражение. Главная опасность в геометрической прогрессии.
Стало быть, предположили мы: в результате омоложения все или почти все потомки наши останутся в живых, и человечество будет расти скромно — вдвое за сто лет. Но и в данном варианте, что говорит геометрическая прогрессия?
Через сто лет — вдвое.
Через два века — вчетверо.
Через три века — в восемь раз
Через тысячу лет (10 веков) — в тысячу раз.
Через 2000 лет — в миллион раз.
Через 3000 лет — в миллиард раз...
И вот уже израсходовано все околосолнечное пространство. Надо переселяться к другим солнцам.
Через 4000 лет исчерпан свет тысячи солнц.
Читатели сами могут сосчитать, когда будет исчерпана наша Галактика и когда все галактики — миллиарды галактик.
Когда-то придется остановиться. Когда? Не сразу ли?
Как решат эту проблему потомки? В моем романе жители XXIII века решительно потребовали омоложения. Они — за рост? Но полезно бы им посоветоваться и со своими потомками — жителями XXIV, XXV веков — заглянуть в будущее.
Так в конце романа наметилось продолжение — путешествие в будущее, порожденное будущим.
Я так и предполагал сначала — написать прямое продолжение, второй том романа, но потом понял, что запутаюсь сам и запутаю читателей. Вот люди XXIII века прилетели в XXV. Для нас все удивительно, а для них что-то удивительно, а что-то привычно. Всякий раз разбираться надо, напоминать, что герои не удивляются данному чуду, потому что для них это не чудо. На этой странице мы с вами, читатель, справедливо ахнули, а там ахать не следовало, ахали зря... Так что решил я писать о более далеком будущем отдельный роман. Он и был написан к 1970 году, полностью вышел в свет в 1985. Называется „Приглашение в зенит“ (или же „В зените"). Зенит достижений разума имеется ввиду, а приглашается туда в гости обыкновенный земной житель, некий писатель-фантаст, двойник мой, пожалуй.
Попадает же он за десятки тысяч световых лет — в шаровое скопление. Шаровое — сравнительно тесная куча небесных светил, от звезды до звезды один световой год всего лишь; в нем сотня тысяч солнц, возле них сотни тысяч планет, добрая сотня цивилизаций, у каждой своя история, есть что изучать, что сравнивать. Условия на планетах разные, и расы разные — по Колмогорову, не по Ефремову, и чтобы не страшиться, не морщиться, глядя друг на друга, в шаровом изобрели особый прибор — анализатор подобия — „анапод", этакие очки, показывающие не внешность, а сущность. Смотришь сквозь них на лягушку, видишь царевну, потому что она, хотя и лягушка, но в своем лягушачьем мире царевна, ведет себя как царевна, чувствует себя царевной, рассуждает как царевна, обращаться к ней надо, как к царевне. Очень удобный прибор для кино этот анапод. В прологе покажешь сонмище монстров, потом наведешь анапод, а дальше играют обычные артисты со вполне понятными человеческими чувствами. Речи ведут об обычных проблемах, личных, практических, моральных, местных или вселенских: как жить, как выжить, зачем жить, как жизнь устроить, расти или не расти?
В первые дни мой герой только ахает: „Ах, какое чудо! Ах, и это вы решили! И это у вас есть, и это есть, и даже это есть!" Но в конце концов устает удивляться. Начинает спрашивать: „А зачем? Зачем вам сносить горы и возводить горы, увеличивать тяготение и уничтожать тяготение, зачем ускорять время и замедлять время, носиться в надпространстве и подпространстве в тысячу раз быстрее света? Зачем вы на Землю прилетали, зачем меня сюда привезли? Что вам дома не сидится?"
И получает ответ:
— Нам необходим космос. У нас там забот полно. Посетите наш Вселенский Диспут. Главная тема: РАСТИ или НЕ РАСТИ?
Выше, плывя по руслу фантастики, писал я, что следующий плес после „Трудно быть богом", по-моему, должен называться „Диспут богов". Не угадал, не согласились со мной, не послушались братья-фантасты, не захотели спокойно обсуждать, предпочли обличать. Пришлось взяться за диспут самому.
В шестидесятых шла у нас в газетах дискуссия физиков и лириков. Поэт Борис Слуцкий сформулировал ее в четких стихах:
А в популярной песенке пелось:
И лирики восстали. Девушка какая-то, оттесненная самолетами или космическими ракетами на задний план, написала в газету, что и в космосе нужна ветка сирени. Символом стала эта ветка сирени, гербом лириков. Выше описанная дискуссия, начатая Колмогоровым, тоже превратилась в спор физиков-математиков и лириков-литераторов. Со временем формула „физики-лирики" забылась, но спор-то продолжается. Правда, позиция изменилась: нынче в загоне физики, а в почете лирики-политики. Видимо, мировой закон Слуцкого маятниковый с качаниями: в загоне — в почете — в загоне — в почете.
Четверть века назад, когда мой герой покидал Землю, спор был в разгаре, и с физиками встречи у него были и с лириками. И в Шаровом, надев анапод, он сразу увидел Их-Физика и Их-Лирика.
Как раз речь держал Их-Физик. Он говорил о тесноте в Шаровом скоплении. Освоение другого, ближайшего, планировалось уже давно, там работы хватило бы на столетие. А поскольку в нашей Галактике четыре сотни шаровых, стало быть и о тысячелетии можно было не волноваться. Но Их-Физика не устраивал такой вариант развития. Их-Физик видел в нем скучное' количественное умножение, копирование сегодняшнего уровня, нечто напоминавшее историю испанцев, насадивших два десятка Испаний в завоеванной Америке, или же сотый, двухсотый, трехсотый цилиндр... типовое строительство космических хрущоб. Их-Физик предлагал нечто новое и сверхграндиозное — осваивать не звездный „шарик", как он выразился пренебрежительно, а все Галактическое ядро разом — сотню миллиардов звезд. Это действительно был иной уровень: не пятиэтажка без лифта, а небоскреб, уходящий за облака. Их-Физик был в упоении от сверхсложностей и переполнен идеями.
— Повторение или творчество? Выбирайте! — закончил он с пафосом.
И кто же возражал ему? Их-Лирик.
— Лучшие планеты давно заселены в Ядре, — сказал он. — Там могут быть свои сапиенсы.
— Сапиенсы? Если бы были, давно связались бы с нами.
— А низшие расы вы собираетесь уничтожать?
— Не передергивайте. Я имел ввиду освоение планет с досапиенсами, животными.
— Как опознаете вы уже не животных и еще не сапиенсов?
— Для этого существует наука.
— Ваша наука столько раз ошибалась.
— Это не моя наука, а ваша — астродипломатия, астропсихология.
Полный протокол Диспута, вероятно, было бы скучновато читать, и в романе я перебивал его вставными новеллами — историческими примерами или поездками гостя по планетам. Был пример и неудачной астродипломатии. Отсталому народу огненной планеты подсказали решение его проблем на сотни лет вперед (так плуг на сотни лет решил прокормление Западной Европы). И жители той огненной планеты на века избавились от самостоятельного мышления. Как молитву твердили инструкцию астродипломата, самого его превратили в пророка Астралата.
На следующем заседании Их-Лирик предлагал вообще не расселяться, ни на другие шаровые, ни в Галактическое Ядро. По его мнению общение с низшими культурами замедлит развитие. „Возясь с недоразвитыми недосапиенсами, мы сами растеряем высокие моральные принципы, — говорит он, — застрянем на детском уровне". Он за отмену роста количественного и пространственного, он за рост духовный, за невмешательство в естественный, установленный природой порядок.
И не Их-Физик, существо с умом быстрым и немного ироническим, напоминает Их-Лирику историю яхты Здарга.
Это тоже вставная новелла, рассказывающая о великом ученом Шарового, открывшем искусственное тяготение, возможность нормально жить на маленьких небесных телах и передвигать их как корабли. В награду ему подарили личный астероид Астреллу, и он организовал на нем заповедник для талантливых физиков и талантливых лириков, возможность каждому творить беспрепятственно и неограниченно.
Астрелла плавала по космическому океану, удалившись от своей родной, беспокойной и неустроенной планеты. Солнце у нее было свое — искусственное, нормальное искусственное тяготение, щедрое ратомическое снабжение. И все были заняты приятным делом: физики в свое удовольствие решали уравнения с частными производными, лирики самовыражали себя в полотнах, скульптурах и стихах, классических, реалистических, символических, абстрактных и абсурдных. С полгода или год все шло прекрасно, но потом возникла рознь. Физики, получив какие-то результаты, решили испробовать их на практике, лирики же не торопились закончить самовыражение, предпочитали держаться от практических неурядиц подальше. Даже и сражения были, и лирики взяли верх. Астрелла удалилась в межзвездный простор, но не все получилось, как было задумано. Технарей перебили, лирикам пришлось самим заботиться о быте, и со временем все у них пришло в упадок — и ратомику пришлось заменить земледелием, и тяготение стало пошаливать, даже искусственное солнце померкло. СОС послали потомки лириков, и на том кончилась история независимой Телемской обители.