Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 101)
Физикам Председатель возражал, лирикам Председатель возражал. Обе стороны раздраженно потребовали его мнения.
Он ответил образно:
— Недавно я плыл по реке, извилистой, с меандрами. Природа вообще не любит прямых линий, и рек прямых не бывает. Фарватер то ближе к правому берегу, то к левому, кормчий то и дело крутил рулевое колесо. Иногда выгоднее было держаться левее, а иногда правее. Прямая ведет в тупик, в глухую стену. Необходимо своевременно сворачивать. Куда?
И Председатель предлагает объявить конкурс оригинальных предложений.
Предложения сыплются. Работает фантазия у жителей Шарового.
Например:
1. Сосредоточить усилия науки над проблемой сверхскоростей. Тогда, не считаясь с расстояниями, можно будет заселять любую удобную планету, не только в нашей Галактике, но и в других, самых отдаленных.
2. Найти дорогу в четвертое измерение, в антимир. Там могут быть подходящие планеты очень близко, совсем рядом, но по четвертому направлению.
3. Усовершенствовать уменьшение людей и переселиться в атомы. Ведь каждый атом тоже мир. Возможно там есть своя жизнь, можно приспособить те микромиры и для сапиенсов. Уж атомов-то хватит надолго.
4. Полигон. Их-Физика изучает свойства вакуума. Вакуум научились уплотнять, выстраивать миры искусственно, в частности делать оболочки вокруг звезд наподобие дайсоновских.
5. В вакууме надо не строить, а жить, не природу переделывать, а сапиенсов. Создадим породу эфирных жителей, плавающих в пространстве и питающихся солнечными лучами. Растения питаются же.
Тут же немедленно возражение:
Выродятся эти люди-растения. Жизнь слишком легкая. Плавай себе и плавай, впитывая лучи. Мозги атрофируются за ненадобностью. Не случайно же у растений нет мозгов.
6. Темпополигон. Два времени — житейское для всех жителей Шарового, ускоренное — для ученых, решающих вселенские проблемы.
7. Психополигон — для совершенствования разума сапиенсов.
Тут явно просится поворот в сторону, на смежную психологическую протоку, которая очень занимает меня в последние годы. Тогда в романе я ее не раскрыл, несколько строчек написал, что нужен этакий психополигон. Сейчас могу кое-что добавить.
Недавно, каких-нибудь три года назад я написал повесть под названием „Судебное дело“. А судят в ней не человека, а человечество, судят на чужой планете, аж в антимире, поскольку там считают наш мир для себя опасным. Там у них много претензий, но самые главные с их точки зрения противоречия человека такие.
Первое — биологическое. Великолепный божественный разум помещен в тело обезьяны. И помещен, как ни обидно, чтобы обслуживать эту обезьяну, спасать ее, поскольку ее собственный обезьяний разум не обеспечивал ей выживание в первобытных лесах, проигрывала она в естественном отборе. Но в силу обезьяньей своей природы, разум она свой не уважает, помыкает им, заставляет помалкивать и все норовит поступать неразумно в угоду своим обезьяньим прихотям. Впрочем, изредка, не всегда, разум все-таки воспаряет, вырвавшись из цепких обезьяних лап.
Есть и другое противоречие — биосоциальное. Пищу люди добывают сообща, а едят врозь, каждый кладет в свой рот. Добывать тяжко, хочется поменьше сил затратить, а жевать приятно, побольше бы досталось. И очень желательно вообще вкусно есть, не тратя на то особых усилий.
Биологическая тяга: давать поменьше, получать побольше. И от того болезненные споры о справедливой дележке. На дележку уходит больше сил, чем на добычу.
Вот такие противоречия. И как их разрешить? Я не знаю? Кажется, никто не знает. Тем более, надо думать и писать. Напоминать, требовать, долбить, зудеть, беспокоить. Может быть, все вместе найдем ответ когда-нибудь.
На том отступление кончилось. Вернемся в Шаровое.
Гостя Земли интересуют все предложения. Он хочет побывать везде — на микрополигоне, на темпополигоне, на физическом полигоне, на психополигоне. Он даже согласен удвоиться, учетвериться, чтобы все успеть осмотреть.
И тут ему говорят: „Прощай!“
— Мы приглашали вас не для обучения, — говорят ему. — Приглашали для знакомства, чтобы впечатление было о нас. Возвращайтесь на свою Землю, расскажите, как живется в Шаровом, какие достижения, какие Заботы Вселенские. Если понравилось, присоединяйтесь. Если опасаетесь, мы вас обойдем стороной, не тронем.
„Возвращайтесь!“ Гость задумался. Вернуться домой неплохо. Давно хочется, соскучился. Круглолицая жена кинется на шею с поцелуями и слезами. Круглолицый сын уцепится за штанину: „Папа, а что ты мне привез такого?“
— Я готов. Отправляйте хоть сейчас. Но только дайте мне с собой „Свод знаний", чтобы я не напутал чего в докладах.
Он давно присмотрел этот „Свод знаний"— энциклопедию Шарового, но не словарный справочник, как у нас, а тематический. Первый том — „Бескачественные количества", то есть математика. Как же заманчиво будет, с утра переведя страничку, после обеда, как на службу, ехать в Академию Наук и там прочитывать вслух почтительно внимающим докторам, кандидатам. А те будут слушать, головами кивать, переспрашивать: да так ли они поняли? — восхищаться: „Ах, какое остроумное, неожиданно простое решение!“
— Нет, мы не дадим вам „Свод знаний", — говорят хозяева жестко. — Разве у вас на Земле не учат решать задачи самостоятельно? Сразу выдают готовые решения? Вспомни опыт астродипломатов, Человек. Им подсказали все на тысячу лет вперед, они и думать разучились. Расскажешь, что увидел у нас, что можно создать. Если понравится, делайте.
— Но мне не поверят.
— Дело ваше. Важно, чтобы задумались.
Работая над этой книгой, все время просматриваю я собственную долгую жизнь. Место действия меняется, обстановка меняется, я сам меняюсь, меняются и мысли. Все изменилось, но нет-нет и набегает светлая волна из далекого детства. Вот, восхищенный и подавленный стою я перед темно-зелеными с золотом обрезом томами Брокгауза. Все написано в этих книгах, хорошо бы прочесть ВСЕ, хорошо бы даже переписать строчка за строчкой... Невыполнимо... но хочется.
Фантастика видоизменяет мечту. Пусть это будет энциклопедия, но не наша — космическая, звездная, о волшебных открытиях сверхлюдей, где каждая строка — откровение, не для меня, мальчишки, для всего человечества.
Мне даже снилось, что я нашел „Волшебную книгу". Долго искал ее, выкопал из какого-то хлама, терял, нырял за ней в воду, носился, к груди прижимал, громадную, в ласково-гладком переплете. И все мне мешали, отвлекали, в кустах каких-то я схоронился, открыл, погладил веленевую страницу... но буквы начали расползаться. Я понял, что просыпаюсь, зажмурил глаза покрепче, стараясь хоть несколько слов запомнить. Но неумолимый свет бил в глаза. Я повторил заученные слова, но не мог запомнить...
Написал я тогда рассказ о том сне, написал еще о многолетнем странствии звездолетчиков, всю жизнь везших „Волшебную книгу" на Землю. Да и Шорин у меня тоже мечтал привезти свод космических знаний. Но двести с лишним лет требовалось на полет туда и обратно. Откладывать на двести?.. И Шорин сказал: „Своим умом надо доходить."
Вот и отец сказал мне когда-то: „Энциклопедия своих знаний — это хорошо. Но зачем ты в уже составленную заглядываешь?"
И вот на старости лет начал я писать и написал книгу обо всем, что в жизни узнал, о чем думал, до чего додумался, книгу обо всем вместе взятом. Так и озаглавил „Книга обо всем".
О ней — в следующей, заключительной, итоговой главе.
Глава 11. МОРЕ-ОКЕАН
Все реки текут в море. Все русла самой широченной дельты впадают в море. Но об описании общенаучного моря-океана не думал я в молодости. Вообще, так мне кажется, молодые люди думают больше — на чем плавать, а не куда плыть. Собираются стать писателем, музыкантом, физиком, биологом, политиком; много позже задумываются, чего будут добиваться в литературе, физике, политике? Тем более, не ставил я больших целей после встряски космополитизмом, когда меня уличали, разоблачали, исключали, восстанавливали, реабилитировали, но по инерции продолжали отстранять. Как-как цеплялся я, чтобы не остаться за бортом и без заработка.
Подкармливала меня одна единственная редакция — для детей старшего возраста на радио.
Очень колоритная была редакция. Она состояла из одного единственного стола справа у окошка и помещалась в необыкновенно громадном зале. За соседним столом размещалась редакция среднего возраста, ведавшая Клубом Знаменитых Капитанов, далее младший возраст и другие — всего столов двадцать. У каждого толпились авторы, режиссеры, композиторы, дикторы, певцы. Тут же стоял рояль, где проигрывались песенки, да еще кто-нибудь включал микрофон, чтобы прослушать запись своей передачи; тогда раздавался истерический вопль:
— Да заткнитесь же вы, прекратите гвалт.
Но как-то работали. Обеспечивали радио. Телевидение тогда было еще в зачатке. В Политехническом музее впервые увидел я зеленый и очень невнятный экран. Страна слушала радио.
Основная работа для меня начиналась весной. В начале апреля в газетах публиковался список лауреатов по науке и технике. На радио же он сообщался заранее, недели за три, и тогда нас — активистов — призывали к столу и позволяли застолбить несколько тем. Задача заключалась в том, чтобы грамотно и понятно растолковать детям старшего школьного возраста, за что именно получил лауреат свою премию. Бывали очень интересные люди. На всю жизнь запомнил я одного механика, который на охоте прострелил себе ладонь. Первая мысль его была: „Ладно! Сделаю себе руку". Тогда он не представлял, насколько это сложно, но все же трудовую руку себе сделал с навинчивающимися инструментами: руку-молоток, руку-клещи, руку-отвертку. Была у него и для красоты особая рука в черной перчатке.