Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 94)

Раскалывая планеты, разглаживая планеты, я все время не забывал о глубоко противной для фантастики стене, которую выстроил всеми почитаемый старик Эйнштейн, доказывая, что скорость света — предел скорости. И вот однажды подумал я: нельзя ли передавать звездолетчиков по радио? Передавать людей со всем оборудованием и без всяких запасов топлива на разгон и торможение, избавить путников от нуднейшего, многолетнего странствия, когда за окном нет ничего, кроме все тех же и тех же созвездий, почти не меняющихся от года к году, и не требуется от тебя ничего, кроме терпения, терпения и долготерпения, регулярного дежурства, сплошь и рядом неподвижного дежурства от молодых лет до старых...

Но лучше я расскажу, как это все сложилось в рассказе „Алексей Березовский — волшебник без палочки". В дальнейшем рассказ этот стал тринадцатой главой романа „Мы из Солнечной Системы" (1965).

Ленинградский блокадник. Голодный в голодном городе лежит мой герой, укрывшись всеми одеялами и пальто, чтобы капли тепла сохранить в оледеневшем теле, и мечтает — о чем? — о еде, только о еде, о белках, жирах, углеводах... Но герой химик по образованию, и однажды ему приходит в голову, что еда состоит из обыкновенных атомов, из распространеннейших элементов — углерода, водорода, кислорода, азота, серы и фосфора немножко, кальция для костей, натрия, калия для крови. Но ведь все эти элементы тут же, рядом с ним, кислород и азот — в воздухе, водород — в намерзшем льде, углерод — в дереве — в столе и стульях, в каждой странице бесполезных книг, кальций — в известке, в штукатурке.

Почему об этом не думали раньше? Где были ученые головы? Никогда не голодали раньше? Не понимали, что голод придет с войной? Почему не изобрели, не раздали людям этакие машинки вроде пишущей, чтобы, постукивая, расставляли атомы — углерод к кислороду, к кислороду — водород: сахар — С17Н22О11, жир — С17Н33СООН, витамин С — С6Н8О6, даже спирт для настроения — С2Н5ОН. Хотя бы сахар, жир и водочка! Вот согрелся бы!

Ты себе полеживаешь, а машинка стучит... жизнерадостно, обнадеживающе, надежно! За ночь настучала завтрак, к середине дня — обед, к ужину ужин.

И не сразу приходит в голову первое сокрушительное возражение:

- Это сколько же времени стучать надо на один квадратик сахара? В нем примерно 1023 атомов — число с двадцатью тремя нулями.

Позднее я (не Березовский) прочел, что Норберт Винер — создатель кибернетики — отмечал то же препятствие: чересчур много информации нужно для этого процесса.

Но есть хочется, мысль об аппаратике не уходит. И в этот момент с улицы раздается:

— Граждане, воздушная тревога!

Березовский садится на постели. Нет, он не собирается спасаться. Давно решил: „Будь, что будет! Если умирать, лучше сразу... Авось и на этот раз пронесет".

— А радио как же? — думает он.

Конечно, школьную физику он помнит отлично. Знает, что в звуке до 20 тысяч колебаний в секунду. Двадцать тысяч колебаний доносит до его уха тарелка радио, висящая на стене. Пищевой аппаратик не обязан постукивать как пишущая машинка. Он может зудеть, пищать, шипеть, быть неслышным вообще, но прилаживать тысячи и тысячи атомов ежесекундно.

Кроме того, и это самое главное, ведь радио вообще не передача. „Передача" — неточное слово. На самом деле радио — копирование. На станции звучит голос диктора, его кодируют, переводят в электромагнитные волны. Волны эти рассылаются во все стороны, попадают в разные комнаты, и там в приемнике перекодируются обратно. Даже не обязательно лепить кусочек сахара с такой стремительностью. Кусочек в минуту — совершенно достаточно.

Или в данном случае:

— Граждане, передаем обед из трех блюд. На первое...

И даже лучше того. Не обязательно всем разливать суп в одно и то же время. Существует звукозапись — на патефон, обед записан на пластинку, у каждого на полке набор блюд. Когда проголодался, вставил в проигрыватель...

Заманчивым и легким становится самое дальнее звездоплавание. На Земле человек входит в космический вокзал, с ним несколько чемоданов с пластинками; чемодан еды, чемодан инструментов, чемодан с микрокнигами. Входит, садится в кресло, щелк, открывает глаза... и он уже на вокзале планеты А, самого приятного спутника звезды альфа-бета-гамма, где-то за тридцать-сорок-пятьдесят световых лет от Земли. Конечно, на Земле прошло за это время 30-40-50 лет... но путник их не ощутил. Он свеж, он молод, он только закрыл и открыл глаза.

На этом месте в рассказе о Березовском я, конечно, поместил таблицу. Ничего не поделаешь, я мыслю таблицами. В свое время колючий Альтов (фантаст и изобретатель) написал в пародии обо мне, что я пишу романы в 144-х таблицах. Конечно, на таблице все разъясняется экономнее, но редакция возражает, изложим суть таблицы словами.

СВЕТ

Простейшее единичное копирование: кино, фототелеграмма, телефакс.

Многократное копирование: телевидение.

Отложенное копирование: видозапись.

Искусственная запись: мультипликация.

На, а отсюда аналогия с материальными предметами.

Простейшее копирование, передача на любое расстояние.

Многократное копирование — на любой адрес.

Запись.

И по искусственной записи создание небывалых предметов.

Ратомикой — расстановкой атомов назвал я всю эту деятельность. Мне она показалась очень красочной, достаточно фантастичной: передача людей на дальние планеты, копирование чего угодно, даже и человека, многократное изготовление, размножение редкостей, новейших лекарств в первую очередь, запись — кулинария в чемодане на много лет вперед, запись человека перед опасными опытами: если погибнет — восстановят по записи... И, наконец, ратотворчество — проектирование небывалого.

Даже не сразу придумаешь, что можно сотворить передавая, копируя, записывая, комбинируя куски записей. Все, что угодно. Я решил, что нашел достойную тему для большого романа.

Красочно, фантастично и выглядит правдоподобно.

Но от дотошности своей я, конечно, подумал и о порогах на заманчивом ратомическом русле. Очень уж хотелось мне всегда описывать осуществимое, не условно-занимательное.

Первый же порог нашелся в коде — в системе передающих сигналов. В звуке тысячи колебаний, для хорошего звучания их передают переменным током с миллионом колебаний. Телевидению требуются миллионы сигналов в секунду, их передают электромагнитными волнами с частотой в сотни миллионов. Для несусветной цифры в 1023 атомов, нужно передать 1026 сообщений в секунду. Можете мне поверить, что электромагнитных волн таких не бывает, хуже того — не может быть.

Именно об этом думал Норберт Винер, когда написал, что для передачи на расстояние нужно слишком много информации.

Подумалось мне, что, может быть, выручит иерархия. Генералы не отдают приказы каждому солдату по отдельности, мозг не отдает приказы каждой клетке. Пусть ратопередатчик посылает единый приказ ткани: изготовить миллион клеток в таком-то мускуле, и дело с концом. Плюс, допустим, добавляется' программа изготовления типовой клетки, тоже иерархическая, столько-то молекул такого-то типа.

С самим мозгом сложнее. Как записать все содержание мозга путешественника? О мозге мы так мало знаем еще. Как и что записывается там?

Смущал меня и порог энергетический. Многие атомы при соединении выделяют энергию, например, при окислении. Как бы не загорелся мой записанный для оживления любитель рискованных опытов? Тоже проблема.

Но очень утешил меня случайно увиденный документальный фильм о делении живой клетки. В замедленном темпе показывалось там, как из одной хромосомы образуются две. И понял я, что задолго до меня и до Винера природа уже изобрела копировку, давным давно занимается ратомикой, и энергетическая проблема ее не смущает, и информационная решена.

Может быть, генетика это и есть ратомика в природе? Может быть, все чудеса мои надо будет переводить на генетический язык, чемоданы звездоплавателей набивать не ратомическими кассетами, а генами пирогов, генами мебели, генами инструментов и машин?

Но это уже поздние размышления. А тогда — в 1958 — решился я писать ратомический роман. „Все, что из атомов" — назывался он в черновике, потом редакция настояла на изменении названия, чересчур научно-популярным оно показалось. Решился я писать и начал писать. Ратомику всю обдумал, таблицу составил, а сюжет выбрал обычный: мы изобрели, у нас все хорошо, а они — злые, хотят у нас идею стащить и пустить на плохие дела — на организованную всякую преступность и наполнение долларами швейцарских банков.

Написал глав десять, снес в издательство. Не понравилось. Редактор отдела послала меня к главному. Зачем? Никогда не надоедал я главному.

А главный сказал:

— Зачем вы предлагаете нам такую банальную историю? Это же фантастика. Вы нам изобразите общество будущего.

— Кто? Я?

Ведь больше десяти лет меня только окорачивали, браковали очень скромные темы, внушали, что не мое дело рассуждать самостоятельно, убеждали писать исключительно о том, что уже делают серьезные ученые, в статьях честили, в докладах твердили, что наряду с достижениями есть у нас в фантастике и Гуревичи. Публиковали изредка...

И вдруг: изобразите нам общество будущего!

— Кто? Я? — спросил я опешив.

— А кто же еще? — возразил главный.

Я возгордился. Я принял его слова всерьез. Тогда у нас был только один единственный роман о будущем — „Туманность Андромеды" Ефремова. Но кто Ефремов, и кто я? Он — живой классик, он глава всей нашей фантастики, бывалый путешественник, доктор наук...