Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 93)
Освоив инфры,- я должен был направиться дальше к звездам. Но здесь, как и в других руслах, существует свой порог. Даже не порог, а барьер, стена, поставленная Эйнштейном: категорическая невозможность летать быстрее света. Годы, годы. Десять лет для полета к ближайшей звезде и обратно, десятки-сотни-тысячи лет к другим звездам. Громаднейшие громоздкие ракеты, несусветные запасы топлива, многолетние тоскливо-однообразные дежурства в течение всей жизни. Мучительство!
Фантастика обходит это, как может. Использует четвертое измерение, антимиры, ныряет в черные дыры. Придумывает подпространство, надпространство, ноль-пространство у Ефремова. Шорин — мой герой, о нем пойдет речь на следующей странице, — предлагает разрушать пространство, просверливать его. Дело в том, что Шорин, так же, как и я, а до меня Ньютон, считает пространство очень твердым, тверже стали. Каким же образом Земли со всеми своими пассажирами ухитряется беззвучно пробивать эту сталь? Есть у меня некоторые соображения, но они сложноваты. Самых дотошных отсылаю к книге „Лоция будущих открытий” („Наука”, Москва, 1990). О ней речь в последней главе.
„Пленники астероида” писались для „Молодой Гвардии”. Но тамошний редактор был твердым перестраховщиком. Из рукописей сборника он взял только два рассказа, которые публиковались в журналах. Однако конкуренция существовала и тогда, фантастику печатали целых два издательства. Я перенес рукопись в Детгиз. Там редактором оказался у меня Аркадий Стругацкий, может быть самый приятный из всех моих редакторов. Аркадий прочел и мягким своим голосом (позже он стал суровее) вежливо сказал: „Георгий Иосифович, мы возьмем все ваши рассказы, но один из них хуже других, вы не могли бы его заменить?” И я согласился. И вместо того рассказа, действительно и по тематике неуместного, единственного не космического, превратил в рассказ главу из романа — „Функция Шорина" „Функция" эта стала моим хрестоматийным сочинением, она кочует из сборника в сборник. В том же Детгизе другой редактор сказал мне, что „Функция" эта на голову выше всего сборника. Но почему? Ведь я нарушил все советы и наставления литературоведов, начиная с учителя моего Семена Абрамовича. Все они твердили, что высшее достижение писателя — изобразить человека во всей его тонкой сложности, что многосторонним должен быть культурный человек. Шорин прост как прямая линия. Он человек одной идеи, и вся его жизнь подчинена этой идее. Он даже уверил себя, что не имеет права погибнуть, пока не выполнит своей функции. Это автобиографический плагиат: я сам себя уверял, что не погибну на войне, потому что функции своей не выполнил. Самоутешение и самовнушение. Разве у двадцати миллионов убитых не было своей функции? И вот, к удивлению, именно вопреки литературным правилам написанный рассказ производил впечатление. Некоторые читатели говорили мне, что они хотят быть похожими на Шорина. Так, может быть, и в самом деле не средняя человеческая противоречивая запутанность, а резкая выдающаяся черта производит больше впечатления? Я давно замечаю, что люди любят ясную простоту.
Что же касается функции Шорина, она была обычная научно-фантастическая. Он тоже хотел во что бы то ни стало найти братьев по разуму и наладить с ними постоянную связь. Характер у него был незаурядный, а цель-то общефантастическая.
Но далеко не все авторы заботились о правдоподобном транспорте. Как их герои переправлялись на Сириус, на Вегу, на Бетельгейзе? Неведомо как. Потомки наши придумают, пришельцы перевезут,. как-нибудь доставят в удобной спальной ракете. Важно, чтобы было на что посмотреть. И вот раз за разом появляются рассказы, где звездолетчики, улетев за десять световых лет, находят там цивилизацию, улетают за сто световых лет и находят цивилизацию, улетают за тысячу, за десять тысяч — аж в самый центр Галактики, за миллионы световых лет в соседние галактики и находят там цивилизацию... Цифры уже не производили впечатления: миллион, два, три... сто миллионов световых лет... лишь бы нашлась цивилизация.
И я, упорный искатель новизны, подумал на каком-то этапе: „Миллионы-миллионы световых лет и цивилизация — это уже не новинка. Что если никаких цивилизаций не найдут?"
Логика географии моей любимой подсказывала следующее.
Первая стадия — открытие, обследование, использование готовых даров природы. Стадия вторая: освоение, заселение, обработка земель. И уж третья: когда свободные земли использованы, богатства исчерпываются — преобразование открытых земель, те есть орошение, осушение, каналы, тоннели, лесопосадки...
Космос, судя по началу, обещал не очень много богатства. Может, там и есть месторождения, да перевоз-то почем? Для освоения, заселения, обработки чужие планеты явно не годились. Очевидно человечеству, не в ближайшем будущем, а лет через двести-триста придется заняться преобразованием планет, приспособлением их для человека.
Или же — по совету моего йога — приспособлением человека к планетам, получению тела, пригодного для жизни в космосе. Но как с таким телом возвращаться в отпуск на Землю? Переодевать его что-ли?
Для начала я решил планеты приспосабливать. Но почти все они крупны, человеку на них будет тяжело жить. Задача первая: расколоть их на части. Я решил пожертвовать в первую очередь Ураном — далекая планета, холодная, явно бесполезная, обойдемся без нее. А если расколоть, выйдет целых двенадцать Земель — хватит для расселения на первое время. Потом можно будет Нептун пустить в расход, со временем — Сатурн и Юпитер.
И написал я рассказ „Первый день творения", рассказ о создании двенадцати планет из Урана. Парадный рассказ, о первом дне творения.
С подъемом писал я его. Масштабность вдохновляла. Не какое-нибудь путешествице, а создание дюжины миров. Праздник человеческого могущества. И героем я выбрал молодого поэта, свидетеля и участника великого дела. Он сам понимал, что он очевидец исторического события, дал себе слово воспеть его стихами. У меня каждая главка начиналась стихотворным эпиграфом.
Тоже подумать надо было: а какие стихи будут в те времена — в XXIII веке? Я решил: пусть будут разные. Давал и классические размеры, и свободный стиль под Маяковского и романс. Решил, что в будущем единого стиля не будет, у каждого стиха своя форма. Рассказ был напечатан довольно быстро в журнале, в авторском сборнике, в альманахе, переведен на немецкий, румынский, японский...
Но как же мне влетело за него от нашей критики!
„Я не знаю, что получится, если свалить сто масс в одну кучу, — писала одна очень прогрессивная критикесса, — но вижу, что получается, если свалить в одну кучу сто глупостей". Впрочем, тут же досталось и Стругацким за то, что их героям захотелось выпить холодного пива перед космическим стартом („И сколько же пива мы увидим в фантастике!" — возмущалась критик). Мне не удалось поговорить с этой сердитой дамой, но я так понимаю, что у всех критиков фантастики логика единая. Прежние честили фантастику за то, что она отвлекает от земных дел, указанных бюрократами, новые — за то, что она отвлекает от разоблачения бюрократов. Мешает восхвалять, мешает разоблачать. Но привлекает к движению вперед. Вперед двигаться надо или не надо? Задачи ставить надо или не надо?
— Ваша статья несвоевременна, — сказал мне полгода назад совсем другой редактор, когда я попробовал ставить задачи... самостоятельно, никого не спросясь.
Кроме того, в том космическом рассказе я сам себя подставил, выступив со стихами. Так логично было поиздеваться над стихами прозаика. Эту задачу взял на себя другой прогрессивный автор, не поэт, правда, прозаик, медик по профессии, автор книги о Павлове.
После праздничного журнала, посвященного первому прибытию на Луну, я написал „Лунные будни". И здесь, после праздничного „Первого дня творения", я написал о буднях, месяцах, годах отделки планеты, приспособления ее для житья. Заинтересовала меня смена отношения: высшее достижение становится заурядностью. Так в эпоху открытия, в XVI веке, Америка была главным достижением человечества. Если бы какие-нибудь пришельцы прибыли тогда на Землю, первым делом им похвалились бы: „Мы целый материк сумели открыть". А двести лет спустя, в начале XVIII, та же Америка стала далеким захолустьем, местом ссылки, рынком работорговли, люди мало-мальски культурные только и мечтали о поездке в Европу. И изобразил я в очередном рассказе „Мы с переднего края" будничную, скучную, тягомотную и опасную работу на неосвоенной планете. Героиня этого рассказа — театральная художница, влюбившаяся в героического космонавта, поехавшая за ним. А на той новой планете ей просто скучно, делать нечего, потому что культура-то на Земле, в уютном Магадане „подогретые тротуары". А на планете стройка, грязь, жар, извержения и ни единого художника.
Этот рассказ я старательно вставлял во все свои сборники, но особого интереса он не вызвал. Должно быть скучно читать про скучные будни. „Подумаешь, про целину написал", — говорили мне.
К космическим делам я еще вернусь, но на другом русле, футурологическом, вероятно. Тут мне попалась одна малозаметная, но очень любопытная протока, я завернул в нее и написал целый роман.