Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 96)

Написал. Втиснул в предписанные строки. Урезывал фразы, подыскивал самое лаконичное изложение. Петрянов одобрил, он вообще верил в меня. А потом все тридцать биографий забраковал главный редактор „Энциклопедии“, некий зам. министра. По его мнению я „панибратски“ отнесся к великим ученым. Надо было просто написать, что великий сделал такое-то великое дело.

Позже судьба отомстила за меня. Радетель глубокого почтения к науке проштрафился — его уличили в том, что он из государственных библиотек переправлял редкие книги в свою собственную. От почтения же. И беднягу сурово наказали.

Как бы то ни было, работа моя пропала.

Но и не пропала.

Опять получил я материал для обзора. Три десятка биографий, три десятка фактов, их можно было разложить по порядку. Картина научного труда встала передо мной во всей последовательности и многообразии. Я увидел, что не укладывается она в азбучное: „Гений сделал гениальное открытие, потому что был гениален". И не укладывается в классический стих: „в грамм добыча, в годы труды". Увидел, что бывают для ученых тяжкие годы, но бывают и легкие, когда открытия сыплются, как яблоки на Ньютона. Увидел, что иногда надо кропать, а иногда и мечтать. И увидел главное, что открытие — достижение коллектива, иногда дружелюбных, а иногда и враждующих ученых, иной раз совсем незнакомых, разбросанных по разным странам и разным эпохам, даже друг о друге не слыхавших вообще.

И решил я написать об этом роман, научно-фантастический, конечно. Предпочел научно-фантастический, а не исторический. Если бы взялся за документальный материал, заели бы меня почтительные биографы великих — ньютонисты, колумбисты, эйнштейнисты, заели бы за то, что я унижаю их кумира. Далее подыскивалось подходящее открытие. Для романа требовалось весомое, красочно-фантастическое и очень значительное. Опасался я, что читатель затоскует, если предложить ему историю открытия сверла или резца.

Победа над старостью? Но я написал о ней уже целый роман. Открытие космической цивилизации? Но это чужая цивилизация, а не достижения наших ученых. Даже обрадовался я, когда пришла мне в голову тема управления временем. Не путешествия во времени, а управления временем — ускорением и замедлением его. Грандиозно! И не затаскано! Занимательно и желательно! Ведь всем нам, время от времени, не хватает времени. К экзамену не все повторили, отчет не дописали, к докладу не готовы, роль не выучили. Как хорошо бы перед выступлением забежать в этакую будочку темпогонную, растянуть пять минут на пять часов или пять суток, блестяще подготовиться, выспаться и идти смело на трибуну.

Конечно, будочки — мелочь, не тема для романа. Атомную энергию изобретали не для зажигалок. Но о романе позже. Сначала я написал отдельно историю открытия.

Я разбил ее на очерки; так и написал в подзаголовке — „повесть в двенадцати биографиях". На каждом этапе открытия свои герои.

Очерк 1 — о самом первом догадавшемся, что время воспринимается по-разному, идет по-разному, что его скорость можно менять; об этаком самоучке-самородке из российской глубинки, слишком бедном, чтобы ставить опыты и потратившим жизнь на прошения. А на прошения отвечали однозначно: „подобные эксперименты в Европе не производятся, и денег на безумные затеи нет“.

Очерк 2 — о теоретике, математике, разработчике теории многомерного и неравномерного времени. Второе-то измерение у времени есть безусловно — это ускорение. Судьба этого человека немного напоминает судьбу Коперника. Его формулы признали верными, даже и удобными для вычислений, но не имеющими отношения к природе.

Очерк 3 — о философе, натурфилософе, пожалуй, который в своей системе наук нашел место и для темпологии. Но его работа не была опубликована. Это уж потом ее раскопали и воздали хвалу задним числом. А сам-то он не дожил, погиб в гитлеровских лагерях.

Вот уже очерк 4 — о бойце, воспринявшем темпологию всерьез, вступившем в споры, задевшим и обидевшим сотни ретроградов. Но от него требовали доказательных опытов, а опытов еще не было. И спорщика затравили лекторы, читавшие науку по старым учебникам, очень уж он подрывал их авторитет.

Очерк 5 — о скромных и терпеливых ученых, которые сумели поставить доказательный опыт, вложив те самые „годы труда" в грамм, даже в миллиграмм руды. Им удалось создать прибор, где время чуточку менялось, и это можно было проверить.

Затем последовало всеобщее увлечение, мода на темпологию. Подобная мода была на микроскоп в середине XVIII века, на рентген — в конце XIX, на радий — в начале XX. Все добывали приборы, все что-то открывали. И открытия действительно доставались легко, как в Америке после Колумба. В самом деле, после того, как путь через океан был проложен, каждый корабль, пересекший Атлантику, открывал новую страну или новый остров, новую реку, горный хребет...

Очерк 6 — о герое щедрой эпохи — очень энергичном, очень напористом, сильном и трудоспособном человеке, который превратил темпологию в науку, насытив ее фактами.

Очерк 7 — о теоретике, который подвел итог всем фактам. В отличие от предыдущего героя этот был вдумчив, медлителен, даже тугодум немножко, совсем не напорист, скорее уступчив, не требовал, не поучал, а прислушивался, взвешивал и делал выводы. Ему не надо было сотни опытов организовывать, ему надо было сто раз обдумывать каждый факт.

Очерк 8 — о человеке очень талантливом, даже несколько высокомерном и насмешливом. Способности у него были блестящие, он совсем не понимал тугодумов, свысока смотрел на них. Ему достались не фундамент и не каркас темпологии, а „кружева" науки, окончательная отделка, самые сложные противоречия. В сущности после него и нечего было делать в теории. И старшему брату его и соавтору (сам гений погиб преждевременно в дорожной аварии) осталось только разъяснять трудности темпологии, настойчиво твердя молодым ученым о скромности и внимании к каждой букве классиков темпологии, его брата прежде всего, о счастье быть последователем великих.

Да, наука была создана, в основном завершена. Но предстоял еще переход к промышленному использованию.

Очерк 9 — об организаторе опытного завода. И само собой разумеется, он по характеру организатор, умеет подбирать людей, расставлять, давать задания, наставлять и требовать.

Очерк 10 — об испытателе. Понятно, что от него прежде всего требовались физическая сила, терпение и выдержка. И поскольку путешествие во времени по условиям своим противоположно космическому, выбирали не из летчиков, а из водолазов.

На том повесть кончается. Десять очерков о двенадцати ученых. Самым придирчивым поясняю: в некоторых очерках были по два героя.

Повесть была издана-, знатоками фантастики одобрена, популяризаторами осуждена категорически. „Никакого коллектива не было, — твердили они. — Все предшественники и последователи — нули. Закон тяготения открыл Ньютон, Америку — Колумб, паровую машину изобрел Уатт, паровоз — Стефенсон. Науку создают гении “. Наверное одно имя проще запомнить, да и преподавать так проще.

Но нет писателя без почитателя. Неожиданно узнал я, что аж в Болгарии, в маленьком городке на берегу Дуная, целый литературный кружок играет в мою повесть...

Первоначально история открытия намечалась, как одна из глав романа „Темпоград“. Но в качестве главы она оказалась громоздкой, до и писалась не в приключенческом стиле. И содержание романа иное: в повести открытие делается, в романе — применяется, надо показать, что дает людям Темпоград и как живется в этом необычном городе.

А кроме того я, непременный пропагандист фантастики желательной, нагрузил себя и еще одной проблемой: осуществима ли моя фантазия хотя бы в принципе? Если бы писал о нежелательной, такой вопрос вообще не стоял бы. Нежелательную идею можно и не разрабатывать: свалить на пришельцев, дескать, они импортировали этакую гадость, или же на безумного ученого...

И думаю, фантазия моя осуществима. Если не верите, вот вам начало рассуждения.

Согласно теории относительности, время замедляется при ускоренном движении; при очень больших субсветовых скоростях минуты растягиваются в дни, дни в годы. Масса же при этом растет, приближаясь к бесконечности.

Очевидно, если мы хотим ускорить, сжать время, превратить годы в дни, а дни в минуты, надо организовать какой-то процесс, противоположный ускорению. Но как замедлить движение тела, стоящего на твердой земле неподвижно?

И вот есть зацепки: при ускорении времени масса должны бы уменьшаться. Для уменьшения массы герои моего „Темпограда“ нашли целых три способа. Два из них встречаются в природе, а если бывают в природе, стало быть осуществимы.

На том я ставлю точку. Любителям физики дана подсказка, можете ее развивать сколь угодно глубоко. Я же обязан прежде всего ответить на потребительский вопрос: „А что это даст нам, грешным, простым людям?“

Не хотелось бы разменивать этакое великое открытие на темпо-будочки для нерадивых студентов и запутавшихся бухгалтеров. Грандиозное требует грандиозного, глобального применения. Допустим, появилась сверхстрашная пандемия какой-либо сверхчумы (когда я задумывал „Темпоград", СПИДа еще не было). И Темпоград — Город Скорой Помощи создает вакцину в трехдневный срок.