Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 89)

Может быть, он и прав.

Чтобы сделать дело, нужно взяться за него.

Люди хотят. Люди ОЧЕНЬ ХОТЯТ долгой жизни, но палец о палец не ударят для долголетия внуков, детей и собственного. Главный порог — неверие в науку, в свои силы, в самих себя. И второй — милая старая инерция. Деды старели, прадеды старели, стало быть и нам полагается. И наиглавнейшее — шевелиться лишний раз неохота... даже для жизни.

Может быть, академик прав: люди сделают, когда возьмутся..

Но чтобы взялись убедить надо: показать, доказать, увлечь, переспорить. Вот этим я и занимаюсь: спорю, спорю, твержу: „Можно жить века! Руки приложить надо".

Предрассудки, инерция, лень — сегодняшние пороги сверхдолголетия. В другой главе я расскажу о порогах будущих. Пожалуй, они даже серьезнее, заметно круче.

Глава 7. РУСЛО БИОКИБЕРНЕТИЧЕСКОЕ

В середине 1955 года мне позвонил Анатолий Аграновский, тогда он ведал отделом науки в „Литературной Газете", и предложил написать статью о кибернетике за известного философа профессора Кольмана. Конечно, Кольман и сам мог бы написать, но ему было некогда, он готовил большой очерк для „Вопросов Философии", а „Литературка" хотела высказаться раньше. Меня же в редакции знали, я уже завоевал репутацию мастера писать статьи за ученых.

О кибернетике я был наслышан достаточно. Она считалась одной из закрытых, антинаучных наук, наравне с генетикой, демографией, психоанализом, социальной психологией и уж не помню чем еще. Почему кибернетика не потрафила правоверным марксистам? Во-первых, потому что родилась не в нашей стране и потому еще, конечно, что кибернетики пытались и социальные явления объяснить информацией и обратной связью — естественное желание каждой науки распространить свои законы на все на свете. Марксисты же твердо стояли на том, что все объясняется классовой борьбой, все классово, даже математика.

Профессор Кольман принял меня в Политехническом музее, был радушен, нетороплив, внятно объяснил мне, что такое информация, обратная связь, двоичная система и все прочее, что ныне знают все школьники. Я выслушал, записал и, оставаясь в своем амплуа, под конец спросил, могут ли появиться разумные машины? Сам-то я был уверен, что предела никакого нет и быть не может, что человек сумеет создать машину даже умнее себя.

— О, нет, — сказал профессор. — Машины могут быть на уровне червяка, не выше. У человека — сознание. Сознание — явление общественное (сказался философ). — Впрочем, замявшись, сам себе возразил: — Конечно, может быть группа машин... или сообщество машин и людей. Но в сообществе собак и людей нет же сознания.

Статью я написал, вскоре вышла он за его подписью, выражала его мнение, не мое. Отклики были разные. Один ревнивый специалист возмущенно писал, что никакая это не новая наука, давным давно он занимается автоматикой, не видит причин переименовывать знакомое дело. А рядовая читательница высказалась восторженно: „Я чувствую такую гордость за наших советских ученых, которые придумывают такое, что простому человеку и понять невозможно".

Я же не был доволен. Неоднократно твержу в каждом своем русле, что я уверен во всемогуществе разумного человека, что человек сможет все, если не сегодня, то завтра или через сто лет, сможет, если захочет, если приложит усилия, разберется в препятствиях, догадается, как их преодолеть. Почему же это нельзя превзойти червяка? Природа же превзошла.

Привожу свои рассуждения.

Развиваясь стихийно, без всякой цели и плана, руководствуясь одним единственным методом естественного отбора, путем проб и ошибок, бессчетного количества ошибок, природа все-таки соорудила из бессмысленного доклеточного человека разумного, смонтировала только из атомов и физических полей. Стихия потратила три миллиарда лет на эту стихийную деятельность. Почему же человек разумный, действуя обдуманно и целесообразно, не сделает нечто подобное из тех же или других атомов лет за тридцать? Какие такие барьеры он не сможет преодолеть? Что остановит его уровне червяка?

Я попробовал мысленно проследить всю историю жизни. Живому предшествовали кристаллы, еще не живые, но почти живые. Кристаллы способны расти, они как бы питаются, притягивая йоны из окружающего раствора, расставляют эти йоны по порядку с помощью зарядов собственного тела: плюс к минусу, минус к плюсу. Таким образом само тело кристалла является как бы наследственной памятью, программой построения — геном своего рода. Даже на размножение способны кристаллы — на отколовшихся кусочках начинается кристаллизация. Единственное различие: кристаллы питаются только готовыми материалами — йонами, плавающими в растворе. Расставлять могут, ловить могут, перерабатывать не способны.

Пищеварение, оказывается, — главное достижение жизни.

И это не простая задача. Для пищеварения нужен сложный комплекс молекул: одни пищу должны дробить на осколки, другие — комбинировать из осколков нужные вещества, третьи — доставлять их на место, четвертые — выбрасывать ненужные осколки, пятые служить памятью и руководить всей этой работой. В бесклеточных организмах этим занимаются молекулы, в клетках — достаточно сложно устроенные органеллы: ядро, рибосомы, митохондрии и прочие.

Сложнейшая великолепная фабрика по построению жизни! Но и у нее нашелся свой недостаток. Она неудобна для долгоживущих и крупных существ, таких как растения. Неудобна потому, что им надо согласовывать свое развитие со средой, не распускать листья зимой, не сбрасывать их весной. Растению понадобились чувствительные рецепторы, оповещающие его о температуре, влажности, длине дня: по длине дня растение ориентируется в календаре, от рецепторов сигнальные молекулы поступают в сок — гумор, а сок уже (а у животных кровь) оповещает все тело о внешней обстановке и не только о внешней — о стадиях развития.

Но... Каждый параграф будет начинаться с „но“. У чувствительной гуморальной системы нашелся свой недостаток. Она медлительна. Она подходит растению для развития, дерево может и запоздать с плодоношением день-другой, но' сигнализация через кровь и сок совершенно не годится для подвижных животных, ловящих добычу или удирающих от хищника. И природа изобрела для них скоростную связь — нервную, скорость тока до 120 м/сек. Доля секунды от глаз до ног, от ног до мозга, от мозга до пасти. И чтобы управлять сложными движениями мускулов, к нервам были добавлены еще и нервные узлы, где с рождения по наследству была записана вся программа поведения. Это система безусловных рефлексов — уровень червей, раков, насекомых.

Но... великолепно разработанная система поведения имела свой недостаток. Она была наследственной, жесткой и узкой, не умела приспосабливаться к изменениям изменчивой среды. Поведение полезно было бы менять, приспосабливаясь. И на следующей стадии — уже у позвоночных: рыб, земноводных, птиц и зверей — природа прибавила к нервным узлам орган изменения поведения — мозг, создав систему условных рефлексов. Казалось, велика ли разница — условные, безусловные, а на самом деле усложнение громадное: надо запомнить собственный опыт, надо его оценить — приятно было или больно, запомнить свои ощущения, увязать действия со всеми органами и членами. У животного с мозгом появился собственный опыт, оно стало неповторимой личностью.

Но...

Неужели и у личности нашлись недостатки?

Нашлись. Личность оказалась эгоистичной. Она копила опыт, но для себя. С большим трудом, почти не могла передать опыт стае или потомству. А для вида какой толк, если опыт не передается потомству?

Чтобы передавать опыт, потребовалось осознать его и выразить в словах. Появился язык человеческий.

Три миллиарда лет развития жизни на Земле изложены на трех страницах. Можно было вместить даже в одну страницу, в одну таблицу, так оно и сделано в моих статьях. Литературный журнал, к сожалению, таблиц не терпит, приходится ограничиваться словесным изложением. Однако, вы заметили, вероятно, что излагал я по жесткой схеме: после кристаллов пять этапов биокибернетики (генетическая, гуморальная, безусловные рефлексы, условные рефлексы, сознание). У каждой системы свои недостатки, ограничивающие возможности живого существа. Эти недостатки преодолеваются на следующем этаже, для чего создается целая система новых органов. Но и на следующем этаже выявляются недостатки — ограничения, их преодолевает новая система с новыми органами.

Конечно, нет смысла сравнивать сегодняшние машины с человеком. Мы избавили машины от первого этажа жизни — от самопостроения, избавили и от второго — от поиска материала. Начали сразу с третьего этажа — с безусловных рефлексов: вот готовый робот, вот твоя программа. Но за полвека продвинулись и к условным рефлексам: действуй так или иначе, в зависимости от обстоятельств. Как только наделим машины языком, а дело идет к тому, появятся и начатки сознания.

Непреодолимого барьера я не вижу.

Примерно такие мысли сложились у меня тогда — в 1955 году, сложились и остались при мне, поскольку „Литературную Газету" интересовало сообщение Кольмана, а не мои рассуждения.

Как водится, я в это время плыл по другому руслу. Которому? Геологическому, в основном. Усмирял вулканы и землетрясения.

Но года два спустя родимый журнал мой „Знание—сила" задумал выпустить номер, посвященный кибернетике. Призвали и меня, как штатного фантазера. Я изложил им свои мысли; целый час вся редакция терпеливо слушала меня. Я доказывал, что никакого предела нет, будут умные машины и сверхумные, возможно, даже и несогласные с человеком, даже непослушные. Но ведь и дети бывают непослушные; чем оригинальнее, тем самостоятельнее.