Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 86)

Самое же интересное письмо пришло ко мне из Южной Индии, из маленького городка Старый Гунтур. Вот что сообщалось там:

„Мы в Индии знаем два способа продления жизни.

Йога-метод:

Жизнь состоит из поглощения и выделения. Одно дыхание — один цикл. Задерживая дыхательный процесс, йоги растягивают срок жизни. Но поскольку йога-метод включает в себя прекращение активности и отказ от жизненных удовольствий, не удивительно, что к нему не прибегают те, чьи желания материальны. Это метод продления жизни путем отказа от жизни, метод экономии жизненной силы.

Кайа-Калпа метод:

Метод добавления жизненной силы.

Включает врачевание для реконструкции всего организма и воссоздания всей клеточной организации. Когда применяются ингредиенты Кайа-Калпа, омоложение замечается сначала в почернении седых волос, затем в возвращении юности и силы..."

В заключение автор письма писал, что, к сожалению, знающие этот метод вымирают, и их искусство забывается).

О йогах мы все наслышаны, практика йогов у нас в ходу, но Кайа-Калпе я узнал впервые. Я поспешно написал в Старый Гунтур.

Письмо вернулось ко мне за ненахождением адресата. Лопнула надежда.

Так всех взбудоражила моя статья: учителей, школьников, старушек, инженеров, идеологов, йогов. Упорно хранили молчание только специалисты.

Но если гора не идет к Магомету, тогда Магомет идет к горе.

Глава 6. ПОРОГИ НА РУСЛЕ ЖИЗНИ

Специалисты не отзывались, тогда я сам отправился к ним. Оказалось, что в Москве, в Зоологическом музее, что на улице Герцена, позади китовых костей и осьминогов в банках со спиртом, раз в неделю собираются геронтологи на общественных началах.

Привел меня туда Новицкий. О нем тоже не грешно рассказать. Мы познакомились с ним в Ленинской библиотеке. Тем в научном зале столы на двоих, и однажды сел рядом со мной кругленький, круглоголовый, лысоватый человек в круглых очках, положил толстенную стопку книг и папок, а сам пошел за следующей. Я скосил глаза и на верхнем скоросшивателе увидел надпись: „Радикальное устранение старости. Аппарат. Папка четвертая". Когда мой сосед появился со следующей стопкой, я не преминул спросить: „Извините, я тут прочел заголовок. Не скажете ли вы, что за аппарат у вас по устранению старости?"

— Вы изобретатель? — насторожился он.

— Нет, нет, честное слово, только писатель. — Я вытащил свой тогдашний шоколадного цвета билет.

— В таком случае могу сказать. У нас работает некая группа, но поскольку мы еще не взяли патент...

— Меня не интересует, как устроен ваш аппарат, — успокоил его я. — Только скажите, что получится, когда у вас получится?

— Получится так: люди будут доживать до старости, им сделают некоторую операцию, потом лет через тридцать повторят, еще раз повторят... пока не надоест жить.

„Ага, — подумал я. — Значит, то же, что и у меня".

Впоследствии мы с ним сошлись ближе. Сосед мой оказался изобретателем из числа универсалов, не ограничивающихся одной наукой. В Энциклопедии он упомянут как изобретатель дневного кино. Со временем Новицкий познакомил меня со своей теорией, мне она показалась не слишком убедительной. Он считал, что причина нашей старости — вредный атавизм, унаследованный от амеб, которым перед делением нужно было ослаблять внутриклеточные связи. Это ослабление никак не изживается, из-за него мы и страдаем от старости. Моего самовыключения Новицкий не признавал, но и свою правоту доказать не мог, волновался, хватался за голову, бедняга, жаловался на склероз, на то, что забываются самые убедительные доводы. Но при всем при том, из своей амебной теории он выводил достаточно перспективное предложение — такое бывает в науке. Он предлагал подсаживать в мозг старикам ткани молодого мозга. Оставляю в стороне вопросы, где эти ткани придется брать и как их приживлять, но думаю, что пополнять запасы нервных клеток гипоталамуса было бы невредно.

Между прочим, именно сейчас, в самые последние годы, наметилось движение в этом направлении. Больные органы лечат, подсаживая кусочек ткани от эмбриона. Активная эта ткань заставляет расти и старческий орган. Но... Эмбрион нужен достаточно взрослый — пятимесячный, то есть на той стадии, когда аборты уже запрещены, разрешаются только при патологии...

Та же история и с сердцами. Говорил же мне профессор Неговский (тоже случайная встреча; на пароходе мы познакомились: Петрозаводск-Кижи-Со-ловки и обратно), что каждому третьему человеку надо бы менять сердце. А я отлично помнил рассказ врача из Института Медицинской Техники, как он четверо суток сидел у Склифассовского, ждал, когда придет подходящая почка. Наконец, „повезло": рабочий свалился с лесов, только голову разбил, а почки-то целы. Получается, что медицина — профессия циничная иногда.

А мафия не подхватит? Начнется охота за людьми, за их сердцами, почками, желудками? Фильмы уже были такие.

Но я отвлекся. Столько необычайного встречается в жизни, жалко не упомянуть. Итак, вскоре после выхода моей статьи Новицкий привел меня в ученое собрание, в комнату позади китовых костей. В обществе были энтузиасты геронтологии, в основном, пенсионеры. Председателем был профессор Алпатов, а заместителями Лев Комаров и Жорес Медведев. Последний — человек известный. Тогда он был докторантом в Сельскохозяйственной Академии, но так как диссертация его была посвящена генам, лысенковцы ее завалили. Бедняга звонил мне после провала в напрасной надежде, что журналистика поможет, но самостоятельности у журналистов не было ни на грош. Позже Медведев написал книгу о Вавилове, разоблачал преступления Лысенко, за это его пытались усадить в психушку, Сахаров выручил. И в итоге эмиграция. Комаров же остался воевать здесь. О нем еще будет речь.

Стало быть пришел, уселся в заднем ряду, стал слушать. Уверенный чернобородый лектор, водя указкой по отлично вычерченным схемам, объяснял нам, что в нашу эпоху наука подвергается и дивергенции и бифуркации. Химия уже дивергировала на неорганическую и органическую, последняя же бифуркнула (или бифурковала), и не раз. Геронтология же тоже дивергировала на экзогеронтологию и эндогеронтологию, т.е. внешнюю и внутреннюю, каковые можно расщепить в свою очередь на ихтио-, орнито-, мамма-(рыбью, птичью, звериную) и, наконец, гомогеронтологию (человечью), которая нас и интересует.

„Ну-ну! И это считается научным докладом... — подумал я все с той же самоуверенной наивностью. — Так я им сейчас глаза открою".

И предложил обсудить мою статью.

Общее оживление показало, что все они ее читали. Читали, отозваться не нашли нужным. Но обсудить согласились. Не сразу. Еще месяца два думали, не подорвет ли авторитет их научного собрания обсуждение статьи дилетанта. Так или иначе доклад состоялся. Первый же выступающий сказал, что он и сам так думал, только не успел написать. Другие были сдержаннее. „Мы это знаем давно, — говорили они. — Все старое хорошо известно, все новое неверно".

Впоследствии в „Автобиографии" Дарвина я прочел, что это обязательные формулы научного признания — высшая и средняя. А низшая гласит: „Все неверно, кроме цитат".

Итак, меня признали по высшему и среднему рангу. Но вскоре выяснилось, что все это не имеет значения. В музее собирались умные люди и просвещали друг друга докладами, толковыми или бестолковыми. Помню, как один доктор уговаривал молодежь заняться важным научным исследованием: он составил список из полутора тысяч  великих людей и предложил их классифицировать по Павлову — по темпераментам: „сильный" (сангвиник), „слабый" (меланхолик) и пр. Естественно, все положительные личности должны были оказаться с сильным характером, менее положительные и иностранцы — послабее. Мне очень хотелось посоветовать молодым не тратить время на эту псевдонаучную формалистику.

Так вот, доклады были, а пользы от них не было и быть не могло, потому что у общества не было базы — никаких лабораторий. Никто не мог проверить на опыте их умные и неумные идеи. Но как раз в это время в Киеве, где сильны были традиции академика Богомольца, организовался институт долголетия. Новый институт нащупывал пути исследований, и первый директор не поленился выступить в московском обществе геронтологов. Слово взять я не решился, не понадеялся на свое красноречие, но незамедлительно послал письмо в Киев с предложением обсудить мою статью. В Москве колебались два месяца, взвешивали, не подорву ли я их авторитет, в Киеве думали год, но все же пригласили меня приехать... за свой счет. Впрочем я оформился, как корреспондент журнала „Знание—сила". И в некую пятницу 21 апреля мой доклад был поставлен на Ученом Совете (закрытом, чтобы молодежь не развратить).

Как же я готовился! Словно шахматист продумывал на пять ходов вперед: я скажу — мне возразят — я отвечу — ко мне придерутся — а я тогда... Но в глубине души все-таки шевелилось: „А вдруг те мудрые специалисты что-то знают такое, что в книгах не упоминается. И уползу я, краснея, смущаясь и извиняясь, что зря потратил их ученое время, предназначенное для открытий."

Первая беседа состоялась в кабинете заместителя директора Института (директор был командировке), кандидата медицинских наук П.Марчука.

— Зачем вы приехали к нам? — спросил он. Видимо, полагал, что мне нужны какие-нибудь рекомендации для книги или диссертации.