Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 84)

У низших животных можно найти самое откровенное самоустранение. Например, у поденок. Они живут несколько часов, откладывают яички и умирают. Можно ли говорить об изнашивании, истощении, даже о смерти от голода в течение нескольких часов? Тем более, что личинка той же поденки живет до трех лет? Три года ползает, питается, растет зародыш, потом за несколько часов превращается во взрослое половозрелое насекомое, — брак, роды и смерть. Так же у майских жуков, так же у бабочек.

Как раз в то лето, когда все это обдумывалось, в Подмосковье шло роение соснового шелкопряда, сероватой некрасивой бабочки. И шелкопряд очень наглядно, у меня на глазах, подтверждал мысль о самоустранении. Отложив яички на. кору, бабочки садились тут же рядом и умирали. Ясно, что постареть они не успели. Насекомые достаточно выносливы. Еще месяца два они могли бы летать до холодов, какой-нибудь сок посасывать. Но для продолжения рода это было бы бесполезно. Яички отложены — больше на этом свете делать нечего, и организм прекращает бесполезную жизнь.

Так же у лососевых рыб, у кеты и горбуши. Год или несколько лет нагуливают они тело в океане, затем все сразу устремляются в родную реку, откладывают там икру и тут же умирают. Старость? Какая же старость за считанные дни? Голод? Другие рыбы терпят голод месяцами. Уж самые сильные как-нибудь вниз по течению добрались бы до океана.

Нет, просто жизненная задача выполнена, икра отложена и далее существовать незачем. Пожалуй, можно даже считать, что рыбины своими трупами прикрывают икру от поедания.

Примерно такое же самоубийство у живородящих рыбок, у осьминогов и у многих растений.

Есть виды бамбука, которые цветут раз в двадцать лет, или даже раз в сто лет и сразу после этого отмирают. Да что далеко ходить за примерами? Ведь и рожь и пшеница — хлеб наш насущный — засыхают, как только осыпались семена. Казалось, почему бы не дожить до холодов? Солнце есть, почва есть, есть в воздухе углекислый газ. Но в эти оставшиеся месяцы растение не даст семян, а почву будет истощать, отнимать пищу у следующего поколения. И колос „самоотверженно" убирает сам себя из жизни — засыхает.

Изложение мое пестрит кавычками, потому что для наглядности я применяю антропоморфные сравнения. На самом деле речь идет об автоматизме развития, который укрепился в процессе естественного отбора, такого же автоматизма, в котором работают у нас сердце или почки.

Итак, колос убивает себя, горбуша убивает себя. Но откровенное „самоубийство" встречается только у тех растений и животных, которые приносят потомство один раз в жизни и более о нем не заботятся.

Однако птицы и млекопитающие выкармливают свое потомство. Взрослые необходимы малышам и после появления на свет. Заботливым нельзя немедленно выключаться из жизни. И их „самоубийство" растягивается на многие годы. Эту завуалированную форму медленного самоуничтожения мы и называем старостью.

В мрачных, на первый взгляд, рассуждениях о самоустранении организма заложена на самом деле большая надежда, гораздо большая, чем в двухстах теориях изнашивания.

В самом деле, изнашивание — вещь как будто бы не страшная, но вместе с тем и неизбежная. Крышу и стены не избавишь от влаги и гниения.

Выключатель жизни, заложенный где-то в нашем теле, вступает в действие не сразу. Это очень напоминает мину замедленного действия. Десятилетия она ждет, не давая знать о себе. Но нельзя ли эту мину разминировать?

Главное уже сказано. Все остальное — детализация.

В мине замедленного действия должен быть часовой механизм, чтобы она сработала в нужный момент — не раньше, чем следует. Биологической мине нужны биологические часы, причем они не обязательно должны отсчитывать время. Может быть иная мера отсчета. Растения, например, ориентируются на температуру воздуха, на влажность и на длительность светлого времени, чтобы своевременно распустить листья.

Итак:

МЕРА ОТСЧЕТА — ЧАСЫ — МИНА — РАЗРУШЕНИЕ.

Четыре звена биологической автоматики — четыре направления воздействия: на меру отсчета, на счетчик, на мину, на разрушение, следующие за биовзрывом. Впрочем, есть еще и добавочные, второстепенные меры воздействия — на сигнальные цепи, идущие к часам, от часов к мине и от мины к органам тела.

И что же получится, когда люди будущего научатся отключать всю эту подрывную систему?

Получится примерно такое: доживут они до начала старения, направятся в клинику, сделают операцию отключения и застынут в финале зрелого возраста, или же, в зависимости от успехов медицины, вернутся на любой возраст — двадцатилетний, тридцатилетний. Потом повторят операцию, получат вторую, третью, четвертую молодость — сколько угодно, пока не надоест. А если надоест, никто же не заставит омолаживаться насильно.

До сих пор мои рассуждения шли просто, линейно, по принципу „да-нет“. Полезно для вида долголетие или нет? Почему приходит старость — нечаянно или намеренно, по программе? Разваливается организм или отключается? Если же отключается, тоща схема железная: предмет отсчета — счетчик — мина — развал. Четко и однозначно.

Но дальше — расплывчатые возможности. Что именно отсчитывается? Где находятся часы? Где пресловутая мина? Там, тут, в разных местах? Сотни могут быть вариантов.

Но ответы необходимы. И волей-неволей приходится вступать на зыбкую почву гипотез.

Начнем с отсчета. Что могут отсчитывать часы жизни? Да все, что угодно. И у разных животных разное.

Амеба, например, отсчитывает, по-видимому, массу собственного тела. Это выяснено на опыте: если отщепить кусочек ее тела, деление не состоится. Логичное решение, возражать не приходится. Ведь прежде чем делиться пополам, надо накопить материал на две клетки. Похоже на то, что и черви отсчитывают массу тела. Известно, что если червя заставить голодать, он омолаживается.

А что же отсчитывает организм человека?

Первое, что пришло мне в голову: число потомков. Народил нужное количество детей, чтобы двое хотя бы уцелели и дали потомство, и жизненная функция выполнена, можно покидать мир.

Но это было бы нецелесообразно с точки зрения вида. Тогда дольше всех жили бы бездетные. Нет, не в интересах вида плодить бесплодных.

Может быть, отсчитываются годы жизни? Нет, конечно. Тогда старость приходила бы ко всем одновременно, год в год, и все ровесники умирали бы одновременно.

Впрочем, тут гадать нечего. Вопрос этот решен наукой. Часы нашей жизни отсчитывают не годы, а невзгоды, горести, неприятности. Научный термин — „отрицательные эмоции".

Пожалуй, такой порядок отвечает дарвиновской целесообразности. Обилие отрицательных эмоций — признак неприспособленности организма. Неудачник плачет, и Природа спешит списать неудавшийся вариант.

Вспоминается „Шагреневая кожа“ Бальзака. Волшебная кожа эта съеживалась, выполняя желания владельца, и вместе с ней сокращался срок его жизни. Вся разница в том, что наша „шагреневая кожа“ отсчитывает не исполненные, а неисполненные желания. Каждое огорчение приближает старость и смерть.

Вот и наметился первый путь к удлинению жизни: устранение неприятностей, внешних (огорчений) и внутренних (болезней).

Второе звено — часы. Где движутся стрелки, отсчитывающие сроки нашей жизни?

Вообще-то в организме немало биологических часов. Особенно много требуется их эмбриону: возникновение органов, образование глаз, рук, ног — все должно быть согласовано, чтобы на свет появился нормальный человек, а не урод. Часы нужны и в дальнейшем — для своевременного прорезывания и выпадения молочных зубов, для наступления зрелости, для роста бороды, усов, и т.д. Все должно происходить в надлежащее время... по биологическим часам.

Но где же находятся самые главные, ведающие сроком жизни? По логике вещей в том отделе мозга, который ведает эмоциями — радостями и горестями. Он называется гипоталамус. Ему же подчинено все равновесие организма — кровяное давление, температура тела, кислотность, содержание сахара в крови, а соответственно и болезни, связанные с нарушением равновесия — язва желудка, диабет, гипотония и гипертония. Все они возникают из-за нарушения морального равновесия, вследствие нервных срывов.

Что же происходит в этих часах? Как они устроены?

В принципе счетчик может работать по двум схемам: по схеме наполнения и по схеме опустошения. Сначала я думал, что в биосчетчике накапливается какое-нибудь вещество, мешающее работать, что-то вроде нервного пигмента. Но, пожалуй, вероятнее, гипоталамус считает по схеме истощения. Ведь наши нервные клетки, как известно, не возобновляются; видимо, стрессы сжигают их, иссушают, гипоталамус становится все слабее. В преклонные годы он действительно все медленнее реагирует на нападки внешней среды — на холод, зной, сырость и сухость. Принято говорить, что старики чувствительнее к погоде. Наоборот — они запаздывают с приспособлением, потому и реагируют на перемены болезненно.

Главное противоядие этому — тренировка с молодых лет, закалка физическая и нравственная. Надо, чтобы гипоталамус был выносливее, не сжигал свои клетки по пустякам.

Но вот биологические часы сработали и в мину пошел сигнал о самоуничтожении. Сначала я предполагал, что именно это звено самое слабое в цепи и, разорвав его, можно избавиться от старости. Однако Природа оказалась хитрее. В обычной мине взрыв происходит, когда послан сигнал. В организме же мина срабатывает, когда разрывается связь с часами.