Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 57)

Продолжаю. Почему я прежде всего золотозубых девиц упомянул? — меня поразило, что такие свежие, молоденькие, смуглые, и у всех зубы золотые. Неужто сахаром испортили? А потом понял: для красоты. Как знак изобилия. Эти же не просто девицы встречали нас в аэропорту — так сказать, символ южной республики! А уж парни с хоркающими и завывающими трубами, воткнутыми концом в алый бархат заката (мы прилетели как раз перед обвалом черной звездной ночи юга) как бы оглашали на весь мир: смотрите, какие гости к нам пожаловали... Восток есть восток, руководителя нашей делегации, известного партийного писателя, старичка с красным бабьим лицом, заставили выпить рог с вином — и он выпил, хотя говорили: недавно перенес инсульт (а сейчас думаю — не могли не знать о болезни, наверняка рог был не полон...) — и, рассадив начальство в черные лимузины, нас — в автобусы, повезли в гостиницу. Я оказался на седьмом или восьмом этаже в огромном номере один, на столе стояла ваза с яблоками, бутылка вина и бутылка нарзана. И терзаемый муками совести и неким страхом (зачем я сюда поехал? В ногах слабость, в голове гул после двух самолетов...), я выпил сладкого вина и тут же опьянел. И как всегда исполнившись дерзости, побрел поискать соседей — где-то должен быть хороший мужичок Михаил, писатель из Мурманска, лысый, скуластый, с походкой вперевалку, бывший моряк — мы рядом летели. И еще одна дама была — вроде переводчица, которая мне сказала: какой вы милый, какой смешной. На моем этаже все оказались из Прибалтики, этажом ниже — из Армении и Ленинграда, наконец, я нашел мурманчанина — он шел по коридору, сам узрел меня, затащил к себе: „Давай вмажем по маленькой!“ На столе у него, в отличие от моего стола, чернел коньяк, в тарелке светился розовый крупный виноград (как мраморный) и стояли три бутылки „боржоми". Я в шутку, как бы обижаясь, указал на явную несправедливость в распределении благ, на что бывший моряк смущенно ответил:

— Видишь, тут все по рангу... А я член правления... Ты бы посмотрел, что у генералов...

— Много? — залился я смехом, чтобы он не подумал, что завидую.

— „Не выдоишь за день — устанет рука“.

Но вот уже по всем номерам-трезвонили телефоны — народ сзывали на ужин. Мы с Михаилом причесались и пошли по лестничным пролетам вниз — лифты вмиг стали заняты. На первом этаже, в пустынном ресторане, ярко горели все люстры, хотя было накрыто всего два-три стола. Мы, стесняясь, подождали в стороне, пока сядут „генералы", но те вообще не появились. Мы поняли — они там, в своих номерах, с хозяевами, а может, еще в каком-нибудь особом зале... Один из встречавших, с усами, но маленький, поднял тост за великую многоцветную советскую литературу, и сразу около нас появились радостно улыбающиеся девушки с желтыми зубами — под бряцание бубна закружились в танце. Мы ужинали. Знакомой русской дамы не было. За столами сидели неизвестные мне писатели из разных республик.

На следующее утро нас всех — на черных машинах и в автобусах, в сопровождении милиции с „мигалками" и сиренами — повезли в некий прославленный совхоз, где выращивают виноград. Нас встретили уже иные золотозубые девушки, погрубее (эти, видимо, еще и работают) и руководитель хозяйства, тучный пожилой мужчина при орденах, в соломенной шляпе.

— Ассаалям алейкум...

— Алейкум ассалям... — он, обнявшись с приезжим начальством и поклонившись гостям, тут же — верх восточной лести — попросил „ахтуг-раф" у нашего краснолицего классика. У того не оказалось в кармане авторучки — ему тут же была выдана авторучка с золотым пером, и хозяин в шляпе (уж не было ли все это разыграно, и не в десятый ли раз?) сказал:

— От имени тружеников я жилаю : пуст наш великий писател напишит самый хоруший книга нашим скромним золотым рущкой.

И приезжих повели по дороге. Я в жизни не видел такой дороги: справа и слева — стена черного и золотого винограда, а над нами — с разрывами для солнца — переброшены арки, с них тоже свисают тяжелые гроздья с крупным, дымчатым, светящимся виноградом.

— Кушийте!.. — говорили нам, и мы деликатно ели. Хозяин вел нас вдаль, где на пологом холме стояли под белыми скатертями длинные столы... А пока он милостиво обнимал то нашего первого секретаря, то его замов, а то и просто русских писателей. Причем, я заметил — он не обнял писателей из соседних республик...

— Вят, — говорил он с грустной улыбкой, как бы осознавая, что не очень правильно произносит русские слова. — Тут нидавно мой друг был, Вилли Брант, знаишь, да?.. Типер ты тут, мой друг... как тиба зовут? Саша теба зовут?.. Кюшай виноград, для сирдца полизно. Вилли мне так и писал потом: данке шен, зер гут...

Ну, можно много чего вспомнить, но вы, конечно, ждете, когда про Дворец радости? Не думайте, не забыл. То, что я рассказал, это подступы к заявленной теме. Вот слушал я этих щедрых людей, обнимался с золотозубыми девицами и парнями (тоже золотозубыми), потрясенный их жизнью, которая как бы сплошной праздник, и все думал: а где же изнанка? Ведь не может быть, чтобы так они радостно жили? Я внимательно вглядывался в лица виноградарей, механизаторов, пожилых женщин, которые встречали нас, выстроясь у дороги, и не видел угрюмых лиц, не слышал злых окриков, не видел пьяных... Может, правда, все они счастливы, зарабатывая в поте лица своего хлеб свой, как написано в Книге всех времен? Или перед нами — результат жесточайшей восточной дисциплины: улыбайтесь, приехали гости? Я попытался было с каким-то простоватым дядькой переговорить, он, кажется, механик (судя по черным рукам, по измазанной машинным маслом одежке), но, увы, на все мои вопросы южный человек радостно отвечал: „Спасибо! Приезжайте еще!“ Я уж не хотел упоминать, но упомяну совершенно невероятную встречу в каком-то хозяйстве: к нам подошли наши читатели. В частности, местная учительница русского языка протянула мне мою самую первую „московскую" книжку:

— Пожалуйста, если вам не трудно, подпишите ее для моих учеников, для нашей сельской школы.

Книжка выглядела если не читанной, то хотя бы пролистанной. Я расписался на титульной странице, а учительница сказала:

— Мне очень понравился образ комбайнера, который влюбился в девушку из соседнего аула. Когда ему кажется, что в поле ржи... так, да?., ходит ее маленький жеребенок, и она его ловит... а он боится их задеть комбайном...

Читала! (Готовилась! Но все равно приятно.) И точно такие же разговоры ожидали всех писателей, приехавших в гости к виноградарям глубинки.

— Слушай, — совершенно очумел от радости Михаил из Мурманска. — Да они тут, бля, лучше знают мои книги, чем мои земляки! Два партработника даже поспорили, как понимать образ мичмана, героя одного моего романа.

— Да, — вырвалось и у меня. — Сказочная, неправдоподобная поездка. Начинаешь верить не только в официальное, так сказать, братство народов, но и в интерес друг к другу... А мы-то — лопухи! Никто не вспомнил стихов Рудаки или Омара Хайяма.

— Не подготовились, — хмуро кивнул Михаил. — Ты не помнишь?

— Про вино помню, а удобно?

— Их великий поэт! Чего же неудобно?

Неловко лыбясь, как деревенский дурачок, я подошел к одному из секретарей СП с более или менее еще незакаменевшим лицом, пробормотал, что вот помню стихи Хайяма, не прочесть ли? Тот шепотом спросил разрешения у „классика", но, к моему удивлению, „классик" еле заметно покачал головой: не надо. Вот те раз! А хозяева, принимавшие нас, продолжали хвалить наши книги, цитировали Пушкина и Маяковского, и наливали, наливали... В ответ наш краснолицый писатель сказал:

— Мы любим вашего замечательного народного героя, остроумного и мудрого Ходжу Насреддина. Однажды, говорят, Ходжа Насреддин пошел на базар и увидел, как один жадный торгаш обманывает бедняка... — Краснолицый литературный вождь, наиздававший, как я немного позже узнал, в СССР и в странах соцлагеря столько своих книг, что вышел на второе место после Ленина, но внешне очень скромный, с тихим голоском, довольно гладко пересказал одну из многочисленных баек про Ходжу и заключил: — Я поднимаю этот тост за мудрость вашего народа, за юмор вашего народа, за счастье вашего народа!

Переглядываясь, восторженно (мол, какой молодец большой русский гость!) ему аплодировали все, в радиусе пяти-шести километров. А я, сокрушенно утирая лоб платком, осознавал: вот, значит, как! Из всех нас он подготовился. И этого было достаточно. А я со своей самодеятельностью мог спутать годами налаженный ритуал торжественной встречи. Но это я позже понял. А тогда подумал: ничего, как-нибудь в другом месте отблагодарю стихами Омара. Мы, русские провинциальные писатели, тоже не лыком шиты.

И вот — Дворец радости. О, мой сосед по палате, досточтимый господин с пробитой головой, лежите и не двигайтесь — я вам изображу, как в телевизоре, то, что я видел, в лицах. Ну, прежде всего, конечно, я никак не похож на цветок розу... и не похож на мальву... или еще на какой огненный восточный цветок... Но представьте — цветы, цветы, цветы. Я уж не говорю: фонтаны, фонтаны... И чекисты, чекисты... И золотозубые, золотозубые... И все ждут, когда приедет сам. Мы товарища Гейдара Алиева еще не видели, но сегодня увидим. Это он принимает нас во Дворце радости. Мы стоим в холле под белой лестницей, напротив дверей, выстроясь в линейку. Здесь писатели пятнадцати республик, в большинстве своем люди пожилые, много фронтовиков. Наш руководитель волнуется, достал листочек, шевелит губами. И почему-то невероятно душно. То ли вентиляторы не справляются (на улице жара, бродят грозы, но дождя все нет и нет), то ли сказываются три или четыре дня (я уже путаюсь) наших экскурсий по виноградным полям, где стоят белые столы и течет шампанское рекой. Сердце почему-то гулко колотится в грудной клетке, и время от времени поворачивается, как боксерская перчатка, чтобы ударить как-то иначе... Господи, лишь бы сознание не потерять, вот будет стыд.