Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 56)

Мы оказались в одной палате: он — после инфаркта, я — с пробитой в автомобильной аварии головой. Кроме нас тут валялись еще двое, но их койки поодаль — и за книжкой не дотянуться, и не услышишь, о чем говорят. Ходить же мне первое время категорически запретили (хотя я, конечно, как только очнулся и понял: живой, стал по ночам подниматься). Впрочем, когда врачи разрешили покидать постель, мне уже было ни к чему налаживать тесное знакомство с лежавшими вдали — я подружился с моим соседом, привык к его тихому голосу, тем более, что моего соседа, как и меня, одолевал один проклятый вопрос: зачем живет человек? Вы наверняка замечали, что в обыденной суматохе как-то редко задумываешься „зачем" да „почему"? Живешь — и слава Богу. Но если вы побывали на краю, если вам привелось заглянуть в бездну, то, отойдя от этой бездны, вы норовите уже сами, по своей воле, вытянув шею, всмотреться .в далекий пламенный мрак. И неизбежно становитесь философом, беря в ожившие руки чашку с горячим чаем или уловив помимо мерзко-сладкого эфирного духа в воздухе еще и тонкий запах женских духов: „Ах, как хороша жизнь! И проста, проста в своих загадках!.." И в голове начинают сверкать огненные слова: „Зачем тогда всё это: муки совести, поиски истины? Может быть, стоит просто жить — есть, пить, спать? А каких нас больше любят женщины? Да и любят ли они? Может, они как кошки — великодушно делают вид, что любят, а им наши прикосновения, наши ласки нужны только для того, чтобы вырабатывалось электричество, от которого их глаза ярче, а кожа нежнее?.." Я попал в автокатастрофу из-за того, что торопился к своей красавице... Не могла она в новой шубе приехать ко мне автобусом... А водитель из меня плохой. Я не успел увернуться — какой-то пьяный на МАЗе поддел и откинул мою машинешку на тротуар, аж под окна магазина... Женщина не дождалась, наверняка обиделась и вряд ли знает, где я. Но я и не просил никого позвонить ей: когда она узнает, пусть у нее будет побольше чувства вины. „Ах, я представления не имела, где ты! Бедненький, в больнице!.."

Но повторяю, мне повезло — у меня интересный сосед. Остролицый, худенький человек в мешковатой лиловой пижаме, был, можно сказать, знаменитый местный писатель. Правда, я давно ничего нового у него не читал. Но, еще до того, как я понял, с кем рядом лежу, он обратил на себя внимание тем, что упорно нарушал грозное предписание врачей: не шевелиться. Он как будто искушал судьбу, вставал и, белый от боли, ходил взад-вперед, как, наверное ходят в зоне, руки за спину, от стены по дуге до стены, наклоняясь ко мне, рассуждая вслух о мучительных материях бытия. Если сказать коротко: он вслух каялся. И Дворец радости, про который он поведал, как бы собрал вокруг себя все его мысли... и я постараюсь передать его рассказ, как человек науки, максимально точно.

— Ну, кто мене, скажите, знает? — Он слегка „упрощал" свою речь, он как бы привык стесняться того, что он писатель, и всю жизнь доказывал словечками „чё“, „тады“, серой одежонкой, что тоже всякое повидал, от земли человек. — Только красноярцы и знают. Вот мне стукнуло шестой десяток. Если по правде, жизнь кончена. Хотя говорят: для писателя — самое начало зрелости, и на Льва Николаевича ссылаются. Ну, куды там, я не Лев Толстой, у нас имений не было... рос в холоде, ел, что попало... а самое главное — был атеист. Мы же все коммунистами были, писатели. Даже если не член, на собрание все равно должон прийти. И еще так на тебя смотрят: небось, что-то неправильное задумал писать... это ежели до сих пор заявление не подал... А вступил — взносы, собрания каждую неделю... Ты свой, ты тут... Так варились, как грибы в черной воде, все как бы одинаковые, все тупые... Хотя каждый про себя-то знал, чего он стоит. И посылал, посылал в скромной бумажной папочке свои произведения в Москву — авось, умному человеку на глаза попадутся... И уж если вдруг твоя книга выходила в Москве, здесь на тебя начинали коситься... ишь, вырывается из круга... для наших кураторов из КГБ дополнительная забота: переписка, телефонные звонки... Но что наши страсти в сравнении со столичными?! Как-нибудь подкопишь деньжат, соберешься с духом и прилетишь в Москву — там игры пострашнее: во-первых, нашего брата, писателей, не двадцать человек, и не двести, а может, вся тыща! И все разделились на шайки-лейки, и у каждой шайки свой журнал... И стукачи ходят из компании в компанию, звезды на погоны набирают... А где-нибудь в бане или на рыбалке решается, кому нынче премию дать... Мне Коля Доризо рассказывал (он сам из добрых мужиков): лет на пять вперед расписано, кому собрание сочинений издать, кому однотомник. Конечно, на провинцию им плевать. Но если ты прорвался с книгой под светлые очи всесоюзного читателя, то тебя тут же запишут к тем или этим. И бывает, на какой-нибудь писательский сабантуй издалека выдернут: вот, и о русской глубинке печемся... только тут, брат, голосуй за наших... Я-то лечу в столицу, робея, предполагая умные разговоры о вечности, о метафоре, о парадоксах истории, а там пьянка на три дня да хвастливый мат секретарей союза писателей... И когда вернешься домой, рассказать-то нечего. Коллеги подозревают, что там что-то особенное тебе рассказали, а поскольку ты молчишь, начинают злобиться: утаиваешь! Стал вхож к литературному начальству, нос задрал. Поганое время!.. Сейчас только от тебя зависит, что ты напишешь... Другое дело, частные издательства могут на хрен послать: им нужны „дефективы", но могут и издать... из тщеславия... или морда твоя понравится... Но уж курочить книги не будут, указывать на намеки, на пессимизм героев... Хотя бы из лени. Но я сейчас о другом.

Бывали и счастливые поездки, когда судьбу благодаришь, что ты сюда попал. Ну, например, делегация русских писателей ездила поздравлять Расула Гамзатова в Дагестан. Конечно, и там без водки не обошлось. Но какие мудрые речи! Страстные стихи среди отдающих эхом гор! Какое уважение к старикам! Или, помню, был один раз в Доме творчества в Пицунде... живого Косыгина видел — оказывается, там рядом санаторий ЦК, что-ли... Шел грустный такой старик с бритым помятым лицом. А вокруг божественная тишина. Белый гладкий песок, море на закате — как отвернувшийся подол неба, где край воды — не разберешь... Сосны, до корней раздетые ветром... Я тогда целую повесть разом отмахал, о своей целинной молодости... Как поехал за девчонкой одной на комбайне средь ночи и попал хедером прямо меж двух деревьев... ни вперед, ни назад... Ну, влюбленный был, страдал... В село заходить — стыдно... обсмеют, а то и под суд отдадут... До утра разбирал, отвинчивал... И освободившись от деревьев, снова собирал свой железный транспорт... И как раз на заре , под крик петухов, вернулся в поле, где наши спали... Обидно, в книгу эта глава не попала — редакторша из „Молодой гвардии", строгая дама с голубыми волосами, вынула сорок страниц и — в корзину. Когда книга- вышла, я и копию тех страниц выкинул — мне показалось: и вправду ерунда. „Мельчит" тему, как сказала московская редакторша. А сейчас-то думаю: если и было что доброго в той повести... Ну да ладно. Сам виноват. Вон, говорят, Астафьев все варианты хранит... Молодец мужик. Это ж труд! Но я сейчас о другом. Я про Дворец радости.

Случались в те годы особо торжественные праздники литературы и искусства, которые проводились на государственном уровне, где выступали секретари ЦК КПСС, а то и сам генеральный... Мне не привелось бывать на этих сборищах (может, и слава Богу), но вот в одну дальнюю поездку я был неожиданно включен. Это был выездной секретариат СП СССР, что-ли?.. В южных республиках нашего тогдашнего огромного государства. Я уж теперь не упомню, и не по причине старости (просто нас как начали поить, начиная с города Самарканда, где самолет встретили золотозубые молодые девушки и парни с длинными трубами, вскинутыми в небо), то ли мы с начала в Таджикистан заехали, а потом в Азербайджан, то ли наоборот. Но Дворец радости — он точно в Азербайджане, в Баку. Называется Гюлистан, что-то вроде страны цветов, или дворца цветов. Но нам перевели: Дворец радости. И вот, о том, что я там увидел и что испытал, до последнего часа не забуду.

Но прежде — что уж лукавить! — о том, в каком я тогда находился состоянии. Я пил. Жена, отчаявшись, уехала к своей матери под Кемерово, дочка проходила практику в лагере биофизиков на Ангаре. А я, редко заводившийся до той поры, вдруг в очередной раз заглянул в свою душу и понял: трус! И все, что я написал, — шелуха. Никому не нужно. И если меня тут немного знают — из какого-то квасного патриотизма. Лучше бы они Платонова читали, а не мои книжонки. А то еще на встрече в библиотеке подходят пионеры, честь отдают, как генералу, и хором цитируют страницу про глухариный ток из какого-то моего рассказика. Стараются, глаза возводят горе. А я уж и не знаю, куда от срама деться. Пукнуть, что-ли, чтобы вернуть их к жизни?.. Да боюсь травмировать детей, потеряют уважение ко всей советской литературе... Ну, ладно, больше не будем шутить.

Итак, допился я до того, что на почту не ходил дня три, газет не брал. Мне, правда, послышалось однажды: в дверь звонят. Но вставать неохота. А это, как раз, как я потом узнал, телеграмму приносили: „Согласны ли принять участие... в том и том-то.. ' Пом.ню только: гостиница „Россия", отлет такого-то. Я забежал к соседям, спросил, какое нынче число, запер квартиру — ив аэропорт: ежели самолет во время полетит, успею.