Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 40)
— Пока это несущественно, — строго ответил доктор.
Ученый, который не стремится к искреннему заблуждению, вовсе не ученый, а дилетант и мошенник.
Когда начинают выпадать зубы, человек особенно начинает ценить свою голову. Объясняется очень просто: голова человека состоит из двух челюстей, верхнюю из которых для благородства именуют „лоб“, а нижнюю скромно называют „подбородок".
Верхняя челюсть — орган воображения.
С внешней стороны обе челюсти покрыты волосами. Чтобы их не путать, нижнюю бреют. Лысые, наоборот, отращивают бороду.
Вот уже несколько дней, как собрался писать трактат „О рукосуйстве“. Размышляю все время, и не решаюсь начать. Все дело в том, что любая человеческая деятельность либо целиком чистое рукосуйство, либо содержит его в себе, как необходимый элемент. Значит, писать историю рукосуйства — это то же самое, что переписывать учебник истории.
Чистейшее рукосуйство.
Как поставить памятник самому себе.
Например: я делюсь на три равные части. Одну из них я превращаю в дерево — бревно. Аккуратно распиливаю бревно на доски, и делаю из них опалубку. После этого две оставшиеся части (или две оставшиеся части меня?) превращаются, соответственно, в песок и цемент, и аккуратно перемешиваются. Затем смесь разбавляется водой. Воду надо приготовить заранее. Получившимся раствором заполняем опалубку. Это очень важный и знаменательный момент — все три части меня опять соединяются воедино. Теперь я осторожно высвобождаюсь из получившегося сооружения, материализуюсь в своем собственном виде, стараясь при этом ничего не нарушить в своем произведении. Если это у меня получается, я устраиваю себе небольшой отдых — пока не схватится бетон. После чего снимаю опалубку, и с зубилом в руках, быстрыми ударами молотка заканчиваю скульптуру, придавая ей черты изящества, глубины и выразительности.
Аккуратно себя шпаклюю и крашу бронзовой краской.
Два с половиной месяца — ни на что не отвлекаясь! — пытался вырастить веник из огуречного семечка. Получилось что-то вроде осьминога. Пол подметать нельзя, а на вкус — ну чисто веник!
Иногда у меня возникают удивительно глупые мысли.
Вопрос о струе продолжает меня волновать. Сегодня лазил на дерево, чтобы ее измерить. Похоже, она гораздо длиннее дерева. Как же она помещается в человеке? Неужели смотана?
Жаль, что нет раздвижных деревьев...
III
Я спит.
Ему снится волшебный сон. В этом сне он совсем маленький, в крошечных красных сапожках и какой-то расшитой курточке, играет в крепостном дворе. Двор вымощен булыжным камнем; на крыльце дома сидит старуха в темной одежде, подвязанная грязным передником, и смотрит, как он играет.
От ее взгляда исходит какое-то неуловимое тепло, и он рад тому, что она здесь.
Между домом и крепостной стеной после дождя осталась лужа. Когда солнце выплывает из облаков, солнечные лучи дробятся в чистой воде, и лужа сияет. Блестят и мокрые камни вокруг нее.
Потом лужа взлетает, и мягко переливающимся блином медленно ложится на крышу, растекается по ней, и начинает сползать вниз, к карнизу. Внезапная мысль поражает его; он быстро вбегает в дом и ныряет в каморку портного. Обшаривая ее взглядом, он успевает увидеть свое отражение в зеркале — он почти взрослый, с заметным пушком на верхней губе; он не удивляется такой перемене. Выхватывает из-под груды тканей деревянный аршин, и выбегает во двор.
Лужа доползла до угла карниза, и тонкой струйкой тянется к земле. Он ловит конец струйки, прикладывает к аршину, и начинает мерять. Намотав двадцать аршин, он сбрасывает их с линейки, и продолжает мотать дальше — следующий отрезок.
Когда вся струя оказывается измерянной, он оборачивается и испускает победный вопль. Позади него стоит пожилой мужчина, выцветшие слезящиеся глаза внимательно смотрят из-под мохнатой шапки.
— Учитель! Удалось! — Восклицает Я. — Я ее все-таки измерил!
Учитель кивает головой, глаза его становятся веселыми и чуть-чуть насмешливыми. Потом он поднимает голову к небу.
По небу плывут облака, сияющие пышной белизной. В разрывах облаков — глубокие синие провалы.
— А эти? — Спрашивает учитель. — Эти тоже измеришь? Скоро они тоже станут лужами.
И помолчав, учитель добавляет:
— Да и небо неплохо бы измерить...
Они долго смотрят на плывущие облака, и Я вдруг неожиданно вспоминает, как хорошо лежать на верхней площадке крепостной башни, и глядеть в небо под тонкое посвистывание ветра в каменных зубцах стен.
УЧИТЕЛЬ
Одну из своих бесед Учитель посвятил теории Дарвина.
— Допустим, — сказал Учитель, — что Бога нет и никогда не было, мир полон обезьян, и обезьяны наполняют его смыслом и оправдывают его существование. Однако наступает такой день, когда одна из обезьян меняет некоторое свое качество и переходит в иное состояние: прыгала по деревьям, упала, и приобрела увечье, некоторую особенность, которая послужила толчком к дальнейшему ее изменению в потомстве, вплоть до того момента, когда она становится человеком, и — как частный случай, например, Чарлзом Дарвиным.
Ровно ничего не меняется, если мы представим себе ту же ситуацию несколько по-другому: мир полон увечных обезьян, они прыгают по деревьям, но одна из них срывается, падает, и в результате удара избавляется от врожденной ущербности, и в дальнем потомстве превращается в человека, который, в частности, мог бы носить английское имя Дарвин.
По некотором размышлении мы будем вынуждены внести уточнения в наши рассуждения, ибо нам трудно представить, чтобы молодая, здоровая, полноценная обезьяна вдруг грохнулась с дерева, и тем самым приобрела новые ценные качества.
Даже если всё происходило именно так, мы вынуждены предположить, что приблизительно в одно время две обезьяны разного пола и способные к деторождению, рухнули вниз, пусть даже с разных деревьев, утратив при этом какое-то прежнее качество, либо приобретя совершенно новое, и составили пару, которая произвела потомство, унаследовавшее приобретенные признаки родителей, что привело в дальнейших поколениях к возникновению человека, который, в принципе, мог оказаться Дарвиным.
Но при таком рассуждении в наших допущениях будет содержаться изъян, ибо в описанной ситуации род человеческий закончился бы на втором или третьем поколении увечных обезьян, что делает необъяснимым факт существования известного английского ученого.
Даже для того, чтобы возникло третье поколение увечных обезьян, нам потребуется дождаться, чтобы с дерева грохнулась хотя бы еще одна пара — дабы не допустить кровосмешения, что, конечно, несколько продлит наш эксперимент. Поэтому было бы разумно, не теряя времени, предположить массовое падение обезьян разного пола, увечья, размножение и так далее, вплоть до рождения в Англии прелестного мальчика по имени Чарли, что будет означать конец нашего эксперимента.
Должен сказать, что какое-то смутное ощущение, а, может быть, просто опыт, присущий людям моего возраста, подталкивает меня к изменению условий эксперимента. Я представляю себе девственный лес, мощные деревья с крепкими растопыренными сучьями. Я представляю себе интеллигентных людей, группами и по одиночке сидящих на этих сучьях. Они едят бутерброды, пьют кофе и разговаривают по-английски. Через некоторое время часть из них, прыгая с ветки на ветку, скрывается в чаще, и без особого труда можно предположить их дальнейшую судьбу: они постепенно изорвут об сучья свои фраки и галстуки, одичают, пристрастятся к бананам и утратят привычку изъясняться хорошим английским языком. Пройдут годы и годы, они превратятся в обыкновенных обезьян.
Что касается остальных, то за них я спокоен: они спустятся вниз, вернутся в свои дома, и заживут по-прежнему, своими привычными делами и заботами. И через некоторое время никто из них не вспомнит об этой странной привычке влезать на деревья и жить на ветвях. А через много лет у кого-то из них родится отдаленный потомок, мальчик Чарли, будущий великий Дарвин.
Однако, если вы были достаточно внимательны, у вас должен был возникнуть вопрос, который легко устранить, если ввести в наш эксперимент дополнительное условие. Ибо независимо от того, имеем ли мы мы дело с обезьянами, которые падают с веток, или с интеллигентными людьми, прыгающими по деревьям, для того, чтобы всё это могло произойти, нам не обойтись без Божьей воли, а следовательно, и без Бога.
Один из учеников сказал Учителю:
— Я читал в разных книгах о существовании закона единства и борьбы противоположностей. Следуя вашему правилу, я пытался зрительно представить себе действие этого закона в жизни, однако все мои попытки закончились ничем.
— О, это очень просто, — сказал Учитель. — Представь себе пожилую женщину в виде молодого мужчины, тело, душа и помыслы которых не просто тождественны, но являют абсолютное целое, и будучи неразделимы, они постоянно наскакивают друг на друга, обмениваясь плевками и ударами в знак беспредельной любви. Как только ты сумеешь это представить, вопрос теряет смысл.
— Время от времени в мир, — сказал Учитель, — приходят такие люди, появление которых приводит народы в движение. Не случайно люди знают имена Цезаря, Македонского, Наполеона и многих других. Никогда движение народов, кем бы оно ни направлялось, не обходилось без жертв, и реками крови отмечены эти эпохи. Но и те, кто направляет народы, никогда еще не кончали благополучно. Смерть торопится избавить мир от таких вождей, и земля не всегда принимает их кости.