Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 42)

Тихо-тихо время идет. Тихо зевает старушка. Тихо курица ходит. Зевает старушка. Яички на полу лежат. Им тоже скучно.

Старушка на печи лежит, старика ждет. Старик на пьянку ушел. Медленно время идет.

Курица по полу ходит...

Слезла старушка с печки, на пол поглядела, под стол заглянула, села на скамеечку и запела шепотом:

— Шарики, шарики кругом...

Старушка на печи лежала.

Скучала старушка, вздыхала. Под печкой курица ходила. Курица яйца несла. На старушку желтым взглядом косила.

Старушка с печки на курицу глядела.

На шкаф глядела, на фотокарточку на стене. На пол глядела. На полу стол стоял. Скамеечки. Яички под столом лежали. Скучно было.

Курица под печкой ходила.

Слезла старушка с печки, валенки надела. На курицу поглядела.

— Что, — говорит, — на печку хочешь?

Ноги курице веревочкой связала, крылья — ленточкой. Клюв ниточкой замотала. На печку положила, телогреечкой набросила.

Села на скамеечку и зевнула:

— Сама яйца нести буду.

Старик с пьянки вернулся.

Дернул гармошку, рявкнул:

— Отвечай, хто дома живой, хозяин пришел!

Не отвечает никто.

— Сдохли, ли что?

Никто не отвечает старику.

Старушка на скамеечке сидит, к стене привалилась. Глаза остановились у старушки.

Холодно в избе. Печка холодная. Старушка холодная сидит. На печи курица холодная лежит, ленточкой повязана, телогреечкой накинута. Под пьяными ногами холодные яйца по полу катаются.

Замерзли яйца.

Сел старик и заплакал:

— Сволочь ты, сволочь! Пошто ж ты яйцы-то раскидала...

РЕДКАЯ РАДОСТЬ

А к Марфе Савне сынишка приехал.

— Ну что, мамашка, дрябнем-старимся? — кричит.

— Да уж не молодеем, — говорит Савна, — уж не молодеем.

Сел сыночек на стул, а стул и хрустнул. Он на диван пересел. И диван хрустнул.

— Мебелишка-то старая у тебя, — кричит. — Куда ни сядь, всё хрустит.

— Где же ей новой быть, — говорит Савна.

— А что, мамашка, — кричит, — пожрать-то есть у тебя?

— И то хотела спросить, — говорит Савна, — есть-то будешь ли?

— Буду, — кричит, — есть я всегда буду.

Согрела супу Савна.

Съел он супу кастрюльку, съел и захохотал:

— А суп-то жидкий у тебя, мамашка! Ни хрена не наелся!

— Так вон яйцы есть, — говорит Савна. —Давай яишню сжарю.

— Были б яйцы, яишню я и сам сжарю! Ты, мамашка, сделаешь, мне мало будет.

Масла набухал, все яйцы разбил, жарил, жарил, недожарил, все почти сырое съел.

— А что, мамашка, — кричит, — у тебя, поди, компот есть.

— Есть, — говорит Савна.

И еще три банки компоту съел.

Покушал и ржет, как конь.

— Вот, мамашка, и покушал, — кричит, — вот и покушал, мамашка!

— Покушал и покушал, — говорит Савна. — Не ори!

А он орет и вокруг приплясывает. Плясал, плясал, покуда половицу не проломил.

— А вот скажи, мамашка, копеечку-то скопила? — кричит.

Хвать Савну за ноги, да как тряхнет. У ней косынка свалилась и откуда-то из-под головы кошелек выпал.

— Скопила копеечку, скопила!

Бросил Савну и хохочет, да так хохочет, что шкаф упал.

— Ладно, — кричит, — я поехал!

Встал в дверях и кричит:

— А Лукерьевна-то ходит к тебе?

— Ходит, — говорит Савна. — Одна Лукерьевна и ходит.

— Ишь ты, — кричит. — Значит, живая еще.

И дверью хлопнул.

А тут и Лукерьевна пришла.

— Ох, — говорит,— никак Вовка был?

— Так, зашел, побыл маленько, — говорит Савна.

Ну, прибрались немного, шкаф поставили, сели чай пить.

— Он у меня ласковый, — сказала Савна. — До седьмого класса всё, бывало, у меня на коленках сидел. Сидит и ласкается. А потом уж стесняться стал.

И обе отхлебнули чаю.