Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 23)

Жизнь замкнулась в треугольнике: работа—столовая—комната. В Балтийске, где резко преобладало мужское население, мы с Валей были на виду. Беспрерывно возникали знакомства, мы почти не успевали запомнить лица офицеров, добивавшихся ответного внимания. Один командир тральщика-стотонника, вся грудь в орденах и медалях, посвятил мне стихи, весьма пылкие, но изобиловавшие смешными ошибками („скажу тебе, как другу, я чувствую недугу“ — писал он, например). Другой ухажер, лейтенант с крейсера, был мастер рассказывать анекдоты, не очень приличные, но смешные. Иногда после ужина, отбившись от желающих проводить, мы с Валей гуляли по набережным — мимо разрушенных и уцелевших домов, мимо белого штабного судна „Ангара". Дойдя до красной башни маяка, поворачивали. Маяк бросал в сумрак вечера проблески сильного желтого света. Валя учила меня уму-разуму. Я помалкивала, думала о своей нескладной жизни. Вспоминала Ванины рассказы о работе ума „над сырым материалом жизни "... о том, что „чудовище-повседневность унижает все, что стремится подняться выше"... Стремилась ли я подняться выше? Не знаю. Твердо знала одно: с Ваней я бы поднялась...

Однажды в апреле мы смотрели в Доме офицеров новый фильм „Глинка". Фильм был так себе. Когда он кончился, мы вышли из кинозала и услышали вальс. Наверху, в танцевальном зале гремела радиола. Я предложила подняться. Валя снизошла к моему легкомыслию:

— Ладно, заглянем. Только на минутку.

Мы вошли в зал и остановились у стены. Под вкрадчивые вздохи саксофона кружились пары — черные тужурки и цветастые платья. Валя держала меня за руку, чтобы я не сорвалась в круг с первым, кто пожелает пригласить.

Желающие не заставили себя ждать. Двое офицеров направились к нам. Один был высокий, с вьющимися волосами, с таким, знаете, победоносным разворотом плеч. Второй — ниже ростом, остроносенький блондин. Валя крепче сжала мою руку.

— Разрешите вас пригласить? — услышала я вежливый голос. Я качнула головой в знак отказа. Вдруг увидела его улыбку, в ней было удивление, что ли... может, восхищение... не знаю... В следующий миг я выдернула руку из Валиной осуждающей руки и шагнула к капитану — у него были капитанские погоны с голубым кантом. Плавная волна вальса подхватила нас и понесла...

— Меня зовут Сергей, — сказал он. — Сергей Беспалов.

— Юля, — сказала я.

— Вы давно в Балтийске?

Я пожала плечами. В большом зеркале, мимо которого мы скользили, увидела свое растерянное лицо. Надо бы остановиться, причесаться... прийти в себя... А вальс наплывал, наплывал, и не было спасения. Валя меня загрызет, замучает нравоучениями... Вдруг я увидела ее желтую мелкокудрявую голову, покачивающуюся над плечом партнера. Валя танцевала с остроносеньким блондином! Весь ее вид выражал отвращение к танцу, к партнеру, который был ниже ростом, — и тем не менее она танцевала!

— Почему вы улыбаетесь? — спросил Сергей Беспалов.

— Просто так, — сказала я.

Мы стали встречаться с „капитаном Сережей", как я вскоре его прозвала. Он служил в авиаполку на косе, жил в поселке рядом с аэродромом. По воскресеньям приезжал в Балтийск на рейсовом катере. Мы ходили в Дом офицеров — в кино и на танцы.

Валя предупреждала меня:

— Смотри, наплачешься со своим капитаном. Погуляет с тобой, а потом окажется, что он женатый.

— Он был женат давно, до войны еще, и развелся.

— Развелся! Ну, смотри, Юлька. Я тебя предупредила.

Сергей, что ж скрывать, нравился мне. Открытая натура — мне это всегда импонировало. Конечно, ему было далеко до Вани Мачихина с его умом... Но Вани нет... Что же, в монастырь теперь записаться?

Весна сокрушительно растапливала льды, загромоздившие мою душу. Во мне что-то менялось, требовало исхода. Ах, Боже мой, не моя ли прабабка, в конце-то концов, убежала с гусаром?

Сергей рассказывал о своей жизни — о юности в Серпухове, об отце-священнике, о брате, убитом вражескими элементами, о том, как из-за плохого соцпроисхождения не был принят в летное училище — и все же добился своего, стал младшим авиаспециалистом. Попыхивая трубкой, рассказал о кровавых боях в Моонзунде, об обороне Ханко... Я поражалась — через какие муки и смертный ужас прошел этот рослый капитан с лицом, может быть, простоватым, но открытым, мужественным. Мне нравилось, что он сдержан, не лезет целоваться. Но втайне ожидала неизбежной минуты объяснения — и боялась ее.

Как и все в жизни, она, эта минута, наступила неожиданно.

Был жаркий воскресный день в конце июля. Весь Балтийск высыпал на пляж. Сергей скинул одежду и остался в синих трусах. У него была хорошая фигура, крепкие ноги, рыжеватая растительность на груди. А я стеснялась своего старого купальника, выгоревшего еще на бакинском солнце. Но делать нечего, уж какой есть. Я устремилась в холодную воду и поплыла. Сергей нагнал меня, некоторое время мы молча плыли, потом я легла на спину отдохнуть — и вдруг услышала:

— Юля, вы хорошо плаваете. — И после паузы: — Юля, вы извините, если что не так... Хочу предложить... Выходите за меня...

— Что? — Я не поверила своим ушам. — Что вы сказали?

— Замуж за меня идите, — повторил он упавшим голосом.

Я засмеялась и поплыла к берегу.

— Почему вам смешно? — спросил он, когда мы вышли из воды и бросились на теплый песок.

— Очень уж неожиданно, Сережа... В море...

— Могу повторить на суше. Юля, будьте моей женой.

В августе мы расписались. Я стала женой Сергея Беспалова и переехала в его комнату, в военный городок летчиков на косе. Валя напутствовала меня усмешкой, в которой была горечь, и блестящим обобщением:

— Все бабы дуры.

Мне было хорошо с капитаном Сережей. Он смотрел на меня сияющими глазами и повторял, что в его жизни, в которой были только казарма и служба, произошло чудо. Готовила я плохо, только училась, да и продукты были не Бог весть какие, но Сережа ел безропотно и похваливал мою стряпню.

— Сережа, как мне надо держаться? — спросила я.

— Ты самая красивая в полку, — сказал он. — Так и держись.

— Ничего не самая. Ты видел жену лейтенанта Сироткина? Вот это красотка!

— А ты еще красивее. — Сергей отложил газету. — Какие сволочи американцы, — сказал он. — Пытались линчевать Поля Робсона, представляешь? В городе Пикскиле.

— Робсона? Певца? А за что?

— Ну, за то, что он негр. Надо будет подготовить политинформацию. Об их нравах и вообще. — Он привлек меня к себе, стал целовать. — Юлечка, ты мое чудо...

Нам было хорошо. Сережа всегда меня желал, его пыл передавался и мне. Вот оно, значит, женское счастье...

В военторге удалось купить два отреза крепдешина — синий и цветастый, и одна из полковых дам, жена старшины-сверхсрочника, сшила мне красивые платья. Она была бойкая, болтливая, от нее я узнала, в частности, что моего Сережу подчиненные в батальоне аэродромного обслуживания побаиваются.

— Побаиваются? — удивилась я. — Почему?

— Больно строгий. Повернитесь. Так не очень длинно будет?

„Строгий". Ну и правильно, что строгий. С матросами нельзя иначе. Они, уйдя в увольнение, норовят выпить, особенно старослужащие — это я знала от Сергея. Как тут без строгости?

Однако история с Юркиным меня поразила.

Это был молоденький матрос из нового пополнения. Если не ошибаюсь, моторист. И, как рассказывал Сергей, старательный паренек, не замеченный ни в выпивках, ни в других нарушениях дисциплины. Сергей даже написал о нем во флотскую газету „Страж Балтики". Он вообще был писучий, ощущал, по его выражению, потребность описывать окружающую жизнь. Его заметки отличались некоторой торжественностью стиля. В его статье, озаглавленной „Пришла достойная смена", среди молодых бойцов, „воодушевленных примером старших братьев", упоминался и матрос Юркин. А через несколько дней кто-то доложил Сергею, что Юркин носит нательный крест.

— Представляешь, — рассказывал мне вечером Сергей. — Вызываю, спрашиваю: „Верно, что ты крест носишь?". „Верно", — говорит. „Придется, — говорю, — снять. Советскому военнослужащему не положено". А этот мальчишка, дохляк, знаешь, что ответил? „Не сниму, товарищ капитан. В уставе нету запрета крестик носить". Терпеливо объясняю: „В уставе нет, но есть обычай, традиция. Религия несовместима с коммунистическими идеями, а мы, Советская Армия, призваны их защищать". А он: „Что плохого, если я крест ношу? Я по службе все сполняю". „Да ты что — верующий?". „Верующий". „Как же тебе, — говорю, — не стыдно? Молодой парень, советскую школу кончил, а ведешь себя как старорежимная бабка, у которой вместо грамоты боженька". Ему бы помолчать, обдумать мои слова, а он, петушок, возражает: „Я школу не кончил, только шесть классов, потом работал, меня на молотилке обучили. А стыдиться, товарищ капитан, мне нечего, я всегда все, что велено, сполнял". „Ну, — говорю, — раз ты такой исполнительный, так давай-ка сними крестик. Нельзя в армии с крестом". Он стоит, моргает, и отвечает нахально: „Не серчайте, товарищ капитан, только я не сниму". Откуда берутся такие стервецы? И ведь не из Тьмутаракани какой — из Ленинградской области, Лужского района. Черт знает что.

— Сережа, — сказала я, наливая в чашки чай. — А верно, что плохого в том, что он носит крестик?

— Да ты что? — уставился он на меня. — Не должно быть в армии никакой поповщины. Это же реакционная штука — религия. Она только мозги затуманивает. Не понимаешь, какой от нее вред?