Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 25)

— Тебя выгоняют с флота? — Я чуть не села мимо стула.

— Никто не выгоняет, — отрезал он. — Ухожу с правом ношения формы.

— Но ты же не виноват!

— Был бы виноват, другое было бы решение. А так... ну, арест сына тень на меня бросает. Неужели непонятно?

— Что я должна понять?

— Ты действительно наивна или разыгрываешь наивность? Ну, нельзя, нельзя с такой тенью на политработе! Да еще в ударном соединении!

— Не смей на меня кричать, — холодно сказала я.

Еще около двух недель заняло оформление бумаг. Перед тем, как начать укладывать вещи, я спросила:

— Так мы поедем жить в Баку?

— В Баку? — Сергей наморщил лоб.

—- У тебя есть какое-нибудь другое место?

Он покачал головой. Не было у него никакого другого места.

Глава семнадцатая

БАКУ. ЯНВАРЬ 1990 ГОДА

Трамвай тронулся, а я не села, слишком много набилось народу. А мороз ужасный. Я бегу за трамваем, а из-за стекла задней площадки смотрит на меня человек, у него высокий белый лоб с косо упавшей черной прядью и серые глаза. Бегу, задыхаясь, кричу: „Ваня! Не уезжай, Ванечка!" Молча он смотрит, как я бегу, отставая все больше... Трамвай уходит в туманную перспективу Невского... растворяется в вечерней мгле... и только тусклые шары фонарей... только отчаяние одиночества...

Я проснулась в слезах.

Еще не рассвело. Похрапывал рядом Сергей. Я лежала без сна, старая женщина на исходе жизни, и душа у меня заходилась от печали.

Эти сны... Сереже часто снится, как идут по каменистому склону женщины с кувшинами. А мне — мне снится Ваня Мачихин.

Окно за шторой чуть просветлело. Начинается новый день, шестое января, суббота. Я не жду от него ничего хорошего. Такой разлад в душе, в семье, что не хочется и начинать новый день. Я чуть не застонала, вспомнив скандал, разразившийся у нас в новогоднюю ночь.

Я позвала ребят встретить вместе Новый год. Ничего особенного не готовила, да и что приготовишь, когда ни продуктов хороших, ни настроения. Все же сделала салат, лобио, соте из демьянок (так бакинцы называют баклажаны). Нашлась и бутылка водки, а ребята привезли полусладкое красное вино „Кемширин“. Проводили старый год, послушали обращение Горбачева и, когда кремлевские куранты начали державный звон, выпили за наступивший. Олежка, получивший в подарок заводной автомобильчик, лез ко всем целоваться. Начался „голубой огонек“, мы смотрели, расслабившись, как московские знаменитости пытались поднять настроение нам, советским людям.

Позвонил Котик, поздравил с Новым годом, потом Эльмира пропела добрые пожелания и под конец сообщила, что Володя решил уехать в Москву, поживет там у Палочки. (Лала, старшая их дочка, давно уже проживала со своей семьей в столице.) По голосу Эльмиры я поняла, что она рада такому повороту. Все ее попытки устроить Володю на работу не удались — не срабатывали даже ее высокие связи.

— Володя уезжает в Москву, — объявила я, положив трубку.

— Ну и правильно, — сказала Нина. — А мы получили вызов в Израиль. Завтра, то есть, послезавтра пойдем в ОВИР.

У меня сердце заколотилось, когда я услышала это. Ну прямо пустилось вскачь. Что-то моя аритмия расходилась.

У Сергея глаза стали тусклыми, оловянными.

— Ну и что вы там будете делать? — сказал он резковато. — Да тебя раввинат и еврейкой не признает. Какая ты еврейка?

— Ну и пускай. Это там не мешает никому.

— Павлика пошлют в Южный Ливан воевать с арабами.

— Папа пойдет воевать! — подхватил Олежка. — Ух! Папа, тебе дадут ружье?

— Олежка, спать!

Я поднялась и, преодолевая сопротивление и хныканье маленького моего паршивца, повела в „кабинет", постелила ему на раскладушке, уложила.

— Баба, а я тоже буду воевать?

— Нет, родной. Надеюсь, что никогда.

Поцеловала внука и, выйдя на кухню, приняла полтаблетки анаприлина. Потом вернулась к столу. С экрана телевизора веселил страну кто-то из записных юмористов. Но его не было слышно. Нина, раскрасневшаяся, со злющими глазами, кричала:

— Ну и что толку в вашем социализме? Право на труд? Скажи лучше — право на нищенскую зарплату! На вечные нехватки всего, что нужно для жизни! Вечные очереди!

— Перестань, — сказал Павлик. — Мы же договорились, что...

— Вот где ваше вранье! — Нина полоснула ребром ладони по горлу. — Ваш развитой социализм! Ваша дружба народов, стреляющих друг в друга!

Я видела: Сергей, побагровевший, сейчас взорвется. Я схватила его за руку:

— Успокойся! Не надо, Сережа! Криком ничего не докажешь.

— Да, — сказал он неожиданно тихо. — Если люди не понимают простых вещей... что стыдно бросать свою страну в трудное время... то и не буду уговаривать. — Медленно повел взгляд на Нину. — Я не дам разрешения на выезд.

— То есть как? — опешила она.

— От тебя потребуют согласие родителей. Я не дам.

— Прекрасно! — закричала Нина. — Ну хорошо, тебе наплевать на нашу жизнь. Но ты что же, хочешь сделать несчастным своего внука? Чтоб он всю жизнь мучился, как вы с мамой...

— Мы не мучились, — вставила я. — Мы жили жизнью страны...

— Чтобы ваш внук кончил так же страшно, как бабушка Надя?!

Это уже было слишком. Я сказала, что в кабинете на диване им постелено, и вышла в кухню. Накапала в рюмочку валокордин...

Вспомнив все это ранним утром, я поняла, что уже не усну. Ну и ладно. Дома всегда полно дел. Подъем!

После завтрака Сергей сказал, что хочет мне кое-что прочесть.

— Ты кончил свои мемуары? — спросила я.

— Да нет. Далеко еще не кончил. Просто хочу посоветоваться.

По правде, не очень хотелось слушать его писанину. Я собиралась в магазин сходить, вдруг привезли какие-никакие молочные продукты. Но Сергей обидится, надуется...

— Ладно, — сказала я.

Он начал читать — о своей юности в Серпухове, об отце священнике, о гибели старшего брата-комсомольца в классовой борьбе... Все это, в общем, я знала...

Зазвонил телефон. Я услышала бодрый голос Володи Авакова:

— Тетя Юля, извините за ранний звонок.

— Ничего, Володя.

— Помните, вы говорили, у вас есть финские глазные капли, „котах-ром“. Не могли бы одолжить один флакон? Для бабушки.

— Конечно. Приезжай.

— Я заеду ближе к вечеру. Спасибо.

Сергей снова поднес к глазам толстую тетрадь. Не нравилось мне, что он на лбу собирает тысячу морщин. Такой был когда-то чистый красивый лоб...

— „Сейчас в моду вошло во всем сомневаться, — продолжал он читать. — Но если бы мы в те годы сомневались, что бы с нами было? Сомнение в правильности избранного пути пагубно! Мы бы не смогли построить первое в мире социалистическое государство...“

— Сережа, прости. Ты действительно уверен в правильности избранного пути?

— Абсолютно. — Он посмотрел на меня поверх очков, как строгий экзаменатор на тупого студента. — А ты что — не уверена?

— Не знаю... То есть, конечно, великая идея всеобщего равенства и все такое... Но почему она требует столько жертв?

— Странные вещи говоришь, Юля. Это же закон истории, что старые классы сопротивляются, когда строится новая формация.

— Но ведь новая формация оказалась... Сережа, все оказалось не так, как мы представляли. Не так, как виделось в наших девичьих снах.