Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 22)
— Лет двадцать назад, — продолжает критик, — в Баку была встреча поэтов трех закавказских республик. Сколько вина выпили! Какие тосты! Кто-то из грузин предложил тост за Саят-Нова и армянскую землю, породившую этого замечательного ашуга, который складывал и пел песни на армянском, грузинском и азербайджанском языках. Потом встает азербайджанский поэт, кажется, Расул Рза, и говорит — давайте выпьем за грузинскую землю, где покоится прах нашего великого писателя Мирзы Фатали Ахундова. Встает грузин, предлагает выпить за азербайджанскую землю, в которой похоронен великий грузинский поэт Бараташвили. И тут Карло Каладзе, остроумный человек, громко говорит: „Дорогие друзья, приезжайте к нам в Тбилиси — всех похороним!" — И, выждав когда утихнет смех, критик заключает, подняв фужер с вином: — Предлагаю без иронии — за дружбу народов.
— Молодец, хорошо сказал, — раздается низкий хрипловатый голос Гюльзан-ханум. — Что за времена настали? Почему вдруг все стало плохо? Ну хорошо, Сталин плохой, Багиров плохой. А почему социализм — плохой?
— Нэнэ{2} — мягко говорит ей Володя. — Не в том дело, что он плохой. Просто он совсем не тот, о котором...
— Володя-джан, — клянусь тобой, социализм я сама знаю. Тебя плохой человек уволил — ничего, мама скажет кому надо, тебя опять возьмут на работу. Все будет хорошо. — Она подслеповато смотрит на дочь. — Зачем плачешь, Эльмира? Да перейдут на меня твои болячки...
— Я не плачу...
Но слезы текут и текут по круглым щекам Эльмиры, она вытирает их вышитым платочком. Володя проводит ладонью по ее медным от хны волосам.
— Успокойся, мама, — говорит он тихо. — Нэнэ права, все будет хорошо.
Глава шестнадцатая
БАЛТИЙСК. 1948—1950 ГОДЫ
Шел дождь, когда мы с Валей Сидельниковой приехали в Калининград, как с недавних пор стал называться Кенигсберг. Вокзал был разрушен, перрон изрыт воронками, залитыми водой. Таща свои чемоданы, мы прошли перрон из конца в конец и убедились, что, вопреки тому, что было обещано в Ленинграде, никто с метеостанции нас не встретил.
— Ну, ясно. — Валя поставила чемодан в лужу и принялась запихивать свои белокурые кудряшки под мокрый берет. — Так я и знала. Никому нельзя верить.
День был пасмурный и безрадостный, как и мое настроение. Вокруг громоздились горы камня, щебня, — разрушенный Кенигсберг пугал, наводил на мысль о невозможности жить.
Жизнь, однако, трепыхалась и в этом гиблом месте. Возле нас останавливались моряки, интересовались, зачем мы приехали, и вскоре мы узнали, что в Пиллау сегодня поезда уже не будет — надо искать попутную машину. Разбитной старшина какой-то статьи подхватил наши чемоданы и пустился в ущелье между развалин, явно устремляясь к уцелевшему строению с надписью на куске фанеры „Закусочная". Мы с Валей еле поспевали за разбитным малым. Черт его знает, куда он нас ведет...
— Товарищ! — крикнула Валя. — Эй, товарищ моряк! Отдай чемоданы! Сейчас же!
Он остановился, протянул нам чемоданы.
— Нате. Мне без них даже удобнее. А я так понял, вы в Пиллау хотите.
— Да, в Пиллау, — сказала языкастая Валя. — Но пешком туда не побежим.
— Да вот же машина, — кивнул старшина на грузовик, мокнувший возле закусочной. — Мой старлей сейчас заправится, и мы туда поедем.
Но поехали еще не скоро. Старший лейтенант, начальник разбитного старшины-шофера, выйдя из закусочной, сердечно нас приветствовал, сразу обнял меня за талию и пригласил сесть рядом с ним в кабину. Я, отведя его руку, отказалась, после чего старлей потерял к нам интерес. Мы с Валей вскарабкались в кузов и сели на какие-то ящики. Кроме нас, в кузов забрались еще трое — мичман с коричневой обожженной щекой и два матроса. Из их разговоров я уразумела, что приехали они из Пиллау в Калининград за какими-то запчастями. Обратный их путь в Пиллау был извилист. Я и не подозревала, что в разрушенном городе так много закусочных — и, по-моему, старлей не пропустил ни одной. Все они были сильно на взводе, — к счастью, кроме шофера, иначе мы никогда бы не добрались до Пиллау.
Дождь продолжал лить с тупым упорством. Мичман накрыл нас с Валей плащ-палаткой и сам поместился между нами, обняв обеих, ну и черт с ним, вскоре он заснул у меня на плече. Грузовик трясся на разбитом шоссе — и наконец мы въехали в Пиллау. На заставе проверили документы. Покатили по длинной улице, слева тянулась железная дорога, справа — серые скучные островерхие дома с черепичными крышами. Вот станция, черный пыхтящий паровоз, за станцией канал, что ли, там торчат мачты кораблей. Поворот направо. Протрезвевший старлей показал нам мрачное красно-серое здание — тут, мол, штаб флота, спросите, как пройти на метеостанцию, — а им нужно ехать дальше к себе.
Мокрые, голодные, безумно уставшие, мы добрались наконец до метеостанции, на которой ожидали нас не сегодня, а послезавтра: произошла путаница с датами в телеграмме.
Какое-то время мы жили в общежитии, в неуютной комнате, вместе с поварихой и парикмахершей. Обе они были из „перемещенных лиц“, то есть из тех, кто был угнан немцами в Германию, и, наслушавшись их рассказов, я поняла, что мои беды — это, как говорится, семечки по сравнению с тем, что они пережили.
И все же нет! Не семечки... Я без конца думала о Ванечке Мачихине, вспоминала его серые, в самую душу глядящие глаза, его негромкий, чуть заикающийся голос... За что его арестовали — самого лучшего, доброго, бескорыстного? Я плакала тайком, душа у меня изнывала...
По вечерам к поварихе и парикмахерше приходили кавалеры. Приносили выпивку — плохо очищенный спирт — и консервы. Мы с Валей отказывались пить и часа на три покидали комнату. Бродили по темнеющим улицам, по парку, примыкающему к песчаному пляжу. Валя немного прихрамывала — в блокадную зиму при бомбежке ей повредило голень обломком рухнувшей стены. Она ругательски ругала мужчин. Во всех мерзостях жизни, по ее твердому убеждению, были виноваты мужчины. Из-за них весь этот бардак — войны, нехватка жратвы, несправедливость, одиночество женщин. Бабы же, утверждала она, просто дуры.
— Не знаю, не знаю, — говорила я. — По-моему, не все мужчины мерзавцы.
— Не знаешь, потому что ты целочка.
— Глупости говоришь!
— Когда спишь с мужиком, он наглеет. Можешь мне поверить.
Я знала, что у Вали было несколько мучительных романов и неудачное замужество. О себе же я только рассказала, что любила хорошего парня, но он уехал в далекие края: помня о наставлениях Хаютина, я помалкивала о том, что произошло на самом деле. Уехал в дальние края — и все.
— Если б он любил тебя, не уехал бы, — заявила Валя. — Все они одинаковы... скоты такие...
Вскоре нам с Валей дали комнату в доме на улице Красной армии. В двух других комнатах этой бывшей немецкой квартиры жили две офицерские семьи. Жены офицеров, почти не бывавших дома, не ладили между собой: одна требовала ежедневной мокрой уборки, вторая считала, что достаточно раза в неделю. Каждая старалась привлечь нас на свою сторону, но мы уклонялись.
Начальник метеостанции, сутуловатый немолодой капитан, относился к нам с Валей по-отечески. Он определил нас на питание в штабную столовую. Свое дело мы делали исправно: запускали шарики, снимали показания с анемометров и прочих приборов, научились составлять синоптические карты. „Об одном только прошу, девочки, — говорил начальник со своей постоянной иронической ухмылкой, — замуж не торопитесь. Если будет невтерпеж, я уж сам поднатужусь, обслужу вас“. Я вспыхнула: „Пошлости говорите, Виктор Алексеич!“ Но потом поняла: дядя шутит. Ну, такая была у него манера шутить.
Тетя Лера переслала мне письмо от мамы из Баку. Мама тревожилась: почему я давно не пишу, почему вдруг уехала в какой-то Пи... Пи... город, о котором она никогда не слыхала. Еще писала, что Калмыков болеет, у него гипертонический криз, да и сама она плохо себя чувствует: нервы... Звала приехать...
Ну уж нет. Я ответила маме теплым письмом: не беспокойся, Пи-Пи не такой уж плохой город, на жизнь зарабатываю, на здоровье не жалуюсь, все в порядке, мамочка.
Тетя Лера, между прочим, писала со значением: „А так все спокойно. Считай, что тебе очень повезло. “ Это означало, что Ваня и его друзья не назвали на допросах мою фамилию, и органы меня не разыскивали... Наревелась я над этим письмом...
Понемногу я привыкла к Пиллау, переименованному, впрочем, в Балтийск. Полуостров, застроенный этим небольшим городом с прекрасными гаванями, нависал над проливом, за которым зеленела коса Фрише Нерунг. По рассказу нашего начальника, когда-то эта длиннющая песчаная коса соединялась с полуостровом, но в XVI веке шторм прорвал в ней проход в полупресноводный лиман, в Кенигсберг, а на берегу пролива возникло поселение, превратившееся впоследствии в крепость Пиллау. Старая крепость тут сохранилась. В ней в апреле 45-го, при взятии Пиллау, засела фанатичная эсэсовская часть, отказавшаяся капитулировать. Ее уничтожили гвардейцы 11-й армии. Виктор Алексеевич рассказывал, что над крепостью долго еще стоял трупный запах. Иногда мне приходилось по делам ходить в крепость, где располагались службы тыла флота. Каждый раз меня охватывало странное чувство — будто никогда не выбраться из этих кроваво-красных стен. Может, мое подсознание каким-то образом улавливало зов Вани Мачихина? Из-за каких стен он доносился?