Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 20)
В то время Али Аббас уже слетел с Олимпа: Багиров за что-то рассердился на него и прогнал из руководства. Несколько лет Али Аббас директорствовал на одном из заводов, а в 57-м вышел на пенсию, жил безвылазно на даче в приморском селении Бильгя, газет не читал, по телевизору смотрел только футбол, страстно болел за команду „Нефтчи“. Другой его страстью был виноградник. В тиши и довольстве, вдали от вредного шума жизни, он прожил двадцать лет — и протянул бы еще десяток, если бы не рак легкого. Умер он вскоре после того, как ему исполнилось восемьдесят.
Итак, приезжаем мы к Эльмире и Котику на день свадьбы. Вручаем подарок — букет хризантем и набор чешских бокалов с изображением старых автомобилей. Расцеловались.
У Эльмиры, нашей восточной красавицы, были в школьные годы роскошные черные косы. Теперь — короткая стрижка, волосы, крашенные хной, имеют цвет темной меди. И расплылась Эльмира здорово. Но круглое белое лицо по-прежнему красиво. Одета, как всегда, ярко: крупные красные и голубые цветы по темно-коричневому шерстяному платью.
А Котик так и сияет золотыми зубами. Он тоже располнел, но в меру. Носит очки. Лицо отяжелело, несколько обрюзгло. Удивительно, что в таком преклонном возрасте (ему, как и нам с Эльмирой, пошел шестьдесят пятый год) Котик, кажется, не потерял из своей шевелюры ни единого волоса, — такая красивая седая грива.
Гюльзан-ханум, конечно, на своем посту — в кухне. Идем засвидетельствовать ей почтение. Маленькая, высохшая, как сухарик, в неизменном головном платке-келагае, она сидит у стола, заставленного блюдами с закусками, и руководит подготовкой пира. В прежние годы она сама священнодействовала у плиты, но теперь ноги плохо держат, все-таки Гюльзан-ханум под девяносто, и она руководит сидя.
Наклоняюсь и целую ее в морщинистую щеку. Она говорит:
— Хорошая пара, хорошая. — И добавляет старинную формулу: — Чтоб все ваши болячки перешли на меня.
— Ой, Гюльзан-ханум, — говорю, смеясь, — не надо никаких болячек. Привет, Фарида.
— Привет, — улыбается Фарида, младшая из сестер, не отрываясь от работы: она нарезает на доске лук.
После появления на свет второй дочери — Эльмиры — Гюльзан-ханум долго, лет двадцать, не рожала. Но уж очень мечтал Али Аббас о сыне, и Гюльзан на пределе родильного возраста родила третьего ребенка. Было столько забот и тревог (Фарида родилась семимесячной), что разочарование Али Аббаса очень скоро сменилось обожанием младшей дочери. Болезненная хрупкая Фарида стала любимицей семьи.
Жизнь у нее сложилась не слишком удачно. Она училась на втором курсе консерватории, когда на ее бледненьком, но прелестном лице остановил восторженный взгляд один молодой композитор. Последовал бурный роман, взрыв страсти, скоропалительное замужество. Увы, праздник любви продолжался недолго. Композитор оказался усердным ходоком по бабам. И когда Фарида убедилась в этом, последовал разрыв столь же бурный, сколь и сближение. После развода бедная девочка впала в депрессию. Все же спустя год она вернулась в консерваторию, окончила, стала преподавать в му-56
зучилище. Я не слышала, как Фарида играет на фортепиано, но говорили, что у нее талант подлинный. Она вела замкнутый образ жизни. Но недавно мы узнали от Эльмиры, что у Фариды роман с молодым, н уже довольно известным поэтом Вагифом Гаджиевым. Они помолвлены, свадьба будет весной.
В гостиной Котик знакомит нас с этим самым Вагифом. У него, как и положено поэтам, буйная копна волос. Лицо приятное, нос с заметной горбинкой, чувствуется, что это волевой человек. Вот только очень уж пучеглазый. Усаживаемся в кресла вокруг журнального столика, на котором раскрыты нарды.
— Играйте, — говорит Сергей, — вы же не закончили игру.
— Нет, ничего, все равно я проиграл. — Вагиф смешивает шашки. Говорит он быстро, с небольшим акцентом. — Константин Ашотович играет, как... как Капабланка! — выпаливает он и смеется.
— Не столько играли, сколько спорили, — уточняет Котик.
— О Карабахе, конечно? — говорит Сергей.
— О чем же еще? Вагиф считает, что толчком к началу карабахских событий было интервью академика Аганбегяна в Париже в октябре... или ноябре?
— В ноябре восемьдесят седьмого! — вскидывается Вагиф. Слова сыплются как из пулемета. — За три месяца до начала событий! Нам достали этот номер „Юманите“. Он сказал, что ИКАО должна перейти в Армению! Что вопрос решится в ходе перестройки.
— Мало ли что вякнет академик, — возражает Котик. — Причина событий — давнишнее недовольство армянского населения Карабаха. Кеворков зажимал культурные связи с Ереваном.
— Кеворков сам был армянин!
— Ну и что? Он все делал так, как велит бакинское начальство.
— Кеворков был плохой, а Погосян — хороший? Комитет особого управления — хороший? Плохой-хороший — разве в этом дело? Самый главный — это армянский нац-нализм! Константин Ашотович, к вам не относится, мы вас знаем, но армяне в Ереване всегда высоко нос задирали! Они самые древние, самые культурные, Арцах, то есть Карабах принадлежит им, Нахичевань — им... А вы старые карты видели? Древняя Армения — вокруг озера Ван! А на месте Азербайджана — Албанское царство! Область Арцах входила в территорию Албании, а албанцы — исторические предки азербайджанцев!
— Не знаю, что у вас за карты! — Котик тоже повышает голос. — Но копание в истории только затемняет проблему. Надо исходить из реальности, а реальность в том, что семьдесят пять процентов населения Нагорного Карабаха — армяне. Имеют они право на самоопределение?
— Пожалста! Если они хотят воссоединиться с Арменией, пусть туда уезжают! А территорию Карабаха мы ни-ког-да не отдадим!
— Вагиф, почему так кричишь? — Это Фарида входит в гостиную, ставит на стол вазу с зеленью. — Ты не на митинге.
— Я не кричу! У меня такой голос.
— С этим Карабахом все с ума сошли. — Фарида, подойдя к Вагифу, поправляет съехавший набок галстук. — Сколько я тебя прошу, не связывайся с политикой, выйди из Народного фронта. Твое дело стихи сочинять.
— Что стихи! Не для стихов время! Время судьбоносное!
Я не сразу поняла это слово, уж очень неразборчиво выкрикнул его Вагиф. Судьбоносное... Это слово все чаще теперь употребляется. В речах депутатов, в печати. Раньше были в ходу другие слова — например, дружба народов. О, как часто мы это слышали! И верили же! Разве не было этой самой дружбы в Баку моей юности, городе поистине интернациональном? Была! А теперь эти слова — как насмешка. Вот недавно Сережа вспомнил, что лет пятнадцать тому назад Нагорно-Карабахская область была награжде-
на орденом Дружбы Народов. Скажите на милость, не выглядит ли теперь сей факт гнусным издевательством?
Между тем, гости прибывают, гостиная полнится нарядными пожилыми людьми. Вот старшая сестра Эльмиры — Кюбра. Она маленькая и толстая, похожая на отца, лицо строгое, с такой начальственной бородавкой у левой ноздри. Костюм — темно-синий жакет с юбкой, белоснежное жабо — тоже начальственный. Кюбра и есть начальница — много лет директорствует в одном из академических институтов, кажется, по геологии. Ее муж, темнолицый Кязим, — тоже начальство, но не научное, а партийное. Он работал в горкоме, а когда в республике сменилось руководство, Кязима взяли в ЦК — не знаю, на какую должность, но, наверное, крупную. У Кязима непроницаемое неулыбчивое лицо, как это принято в высоких сферах. Раз в год я вижу его у Эльмиры, и за все эти разы вряд ли слышала больше десятка слов, произнесенных этим молчальником.
Еще тут несколько пар — друзья Котика и Эльмиры по работе.
— Ой, ну что Володя вечно опаздыва-ает, — говорит Эльмира.
— Не будем ждать, — решает Котик. — Прошу за стол!
Моего Сергея, как обычно, выбрали тамадой. Он это умеет. Произносит прочувствованный тост за юбиляров:
— Сам я не бакинец по рождению, но когда смотрю на эту прекрасную пару, мне хочется быть бакинцем. Эльмира и Константин — само воплощение духа Баку...
Дружно пьем за „воплощение духа“, и тут начинается „аллаверды" — дополнения к тосту: какая замечательная женщина Эльмира, и какой замечательный инженер Котик! сколько сделал для Баку, для республики, да вот хотя бы насосные станции для Куринского водопровода, которые он проектировал. ..
Я выпила немножко коньяку. Становится тепло, отступает беспокойное чувство, вот уже больше года гнетущее меня. Бакинцы, думаю я. В сущности, бакинцы — особый народ. Пестрый по национальному составу, он объединен... ну, прав Сергей, объединен своеобразным бакинским духом... это и говор бакинцев, речь нараспев, смешение русских и азербайджанских слов... это старые бакинские дворы, наполненные запахами готовки, детским гомоном, выкриками старьевщиков, разносчиков зелени и мацони... это волчьи завывания норда и влажное дыхание южного ветра-моряны... Что-то вроде этого я пытаюсь высказать, провозглашая тост за детей юбиляров, и гости кивают и подтверждают: верно, мы, бакинцы, особый народ, а Эльмира говорит:
— Ой, конечно! Юлечка, когда учились в школе, разве нас интересовало, кто какой национальности-и? — Она смотрит на часы. — Ну что такое, почему Володя не идет?
— Эля, ты же знаешь, — говорит Котик, — по понедельникам у Вовки вторая смена. Скоро придет.
Вагиф завязывает разговор с Кязимом по-азербайджански. Темнолицый Кязим спокойно поедает осетрину и реагирует на горячие Вагифовы слова междометиями. Гюльзан-ханум, сидящая во главе стола, делает Вагифу негромкое замечание, и тот, метнув взгляд на будущую тещу, мгновенно переходит на русский: