Евгений Войскунский – журнал "ПРОЗА СИБИРИ" №3 1995 г. (страница 19)
Ничего мне не надо было — только чувствовать руку Вани на плече, только слышать его тихий голос. Я бы могла идти так всю жизнь. Наверное, это и было счастье.
Я познакомила с Ваней тетю Леру и дядю Юру. По правде, ожидала, что Ваня выберет момент и скажет, что мы решили пожениться. Он пил чай с тортом, отвечал на вопросы Хаютиных, но был задумчив и — я вдруг почувствовала — чем-то встревожен. Нет, он ничего не сказал.
Я вышла его проводить и спросила: что-нибудь случилось?
Ваня посмотрел на меня своими удивительными глазами.
— У Зураба н-неприятности.
— А что такое?
— В-вызвали в комитет комсомола, обвинили в чуши несусветной... в н-низкопоклонстве...
Он от волнения, что ли, заикается больше обычного.
— Но это же действительно глупость, — сказала я. — Смешно даже вообразить, что Зураб низко кланяется чему-то.
Зураб Гоглидзе мне нравился больше всех Ваниных друзей. Он был, я бы сказала, сама прямота. Сын крупного работника в Кутаиси, он презрел обеспеченную жизнь, открывающую доступ к привилегиям. Едва стукнуло восемнадцать, Зураб пошел воевать. После войны поступил на юрфак Тбилисского университета, и уже отец, переведенный в грузинскую столицу с повышением, устраивал Зурабу квартиру, как вдруг неблагодарный сын „взбрыкнул копытами". Перевелся в Ленинград, на философский факультет ЛГУ, жил в общаге, никаких посылок и денежных переводов из Тбилиси не принимал категорически. Мне однажды заявил, что, если бы так не любил Ваню, то непременно меня отбил. Милый, милый Зураб. Вот только очень был несдержан на язык.
— Они не к-кланяется, — сказал Ваня. — Наговорил им д-дерзостей... Юля, у тебя хорошие дядя с тетей. Ты, наверное, ждала, что я им... ну, что мы поженимся...
— Ничего не ждала, — сказала я самолюбиво. — Вот еще!
Все-таки немного неуютно, когда читают мысли...
—- Юля, у м-меня нет ничего, кроме сотни книг и того, что на мне из одежды. Но я хотел бы прожить жизнь честно, без в-вранья... Согласна ли ты.
Я закрыла ему рот поцелуем. Демидов переулок, словно прищурясь, глядел на нас освещенными окнами.
— Похить меня сегодня, — шепнула я, прильнув к Ване.
Он тихо засмеялся. Сегодня — нет. Сегодня ночью они с Зурабом и еще несколькими студентами работают на станции, разгружают вагоны. А завтра...
— Ох и свадьбу закатим! Купим вина и п-пирожков. На Московском вокзале хорошие продают пирожки. С рисом и к-капустой...
— Нет, — сказала я, — купим шоколадных конфет.
— Ладно, Юленька. До завтра, моя хорошая.
Назавтра — четвертого июня' — я сдавала зачет по электрическим машинам. В середине дня позвонила Ване — должно быть, он уже отоспался после ночной работы. У них телефон был в коридоре, трубку сняла одна из соседок.
— Ваню? — пропищала она. — А кто спрашивает? А, Юля. Тут вот какое дело... Ваню арестовали...
Не помню, как я добралась до университетского общежития на проспекте Добролюбова. В комнате, где жил Зураб, никого не было. Вихрастый малый, которого я остановила в коридоре, уставился на меня, спросил, понизив голос:
— Зачем тебе Гоглидзе? Арестован Гоглидзе. Шестерых ночью взяли. Пять философов, один историк...
Из автомата я позвонила Володе Колосову, очкарику. У него отец был известным в городе терапевтом. Профессорская квартира долго не отвечала, потом женский голос спросил резковато, что мне нужно, и отрезал: „Володи нет“.
Я приплелась домой смертельно усталая и повалилась на свою кушетку. Тетя Лера подсела ко мне:
— Ты чего? Экзамен провалила?
— Ваню арестовали, — сказала я с закрытыми глазами.
Тетя Лера выматерилась.
— Что ж теперь будет, Юля? А? — Она тронула меня за плечо.
Я подумала: больше ничего, ничего в моей жизни не будет. Даже слез не было. Только глухое, как сплошная стена, отчаянье.
Дядя Юра, приехав с работы и узнав об арестах, побледнел. Я поразилась: он просто стал белый, как молоко.
— Черт бы вас побрал! — закричал он сдавленным голосом. — Чем вы занимались? Трепатней, да? Ты что, не понимаешь, какое время? В газетах каждый день — о низкопоклонстве, о бдительности! А вы языки распустили! Философы! Идиоты!
Я чувствовала себя виноватой, хотя и не знала, в чем именно.
Поехала в Петродворец, разыскала Николая. Он уже знал об арестах. Мрачно сказал, что все это из-за Зураба.
— Да что он сделал такого страшного?
— Что-то загнул на семинаре о национальной политике, что ли. Ты спроси у Бэлы, они же в одной группе учатся.
Бэлу найти было трудно. У нее в блокаду вымерла вся семья, дом разбомбили, и жила она то в Петродворце у бывшей подруги матери, то в университетском общежитии. Попробуй найди ее, маленькую, вечно куда-то несущуюся. В поисках ее группы я шла длиннющим коридором второго этажа, как вдруг Бэла выбежала из какой-то комнаты прямо на меня.
— Ой, Юля! — Схватила меня за руку, отвела к окну. — Ты уже знаешь? Володьку вчера вызывали в особый отдел, а меня сегодня, грозятся, требуют написать про Зураба и Ванечку...
— Что написать?
— Ну, будто расхваливали западную философию, а советскую науку принижали, ой, ну чушь собачья! — Бэла сжала виски ладонями, один палец у нее был изуродован, скрючен. — Я сказала, ничего писать не буду, ничего они вредного не говорили...
Вечером дядя Юра объявил, что мне надо срочно уехать. Домой, в Баку. Я отказалась: возвращение к Калмыкову было невозможно.
— Да ты понимаешь, какая над тобой опасность? — закричал он страшным шепотом. — Хватают всю вашу компанию, значит, и до тебя доберутся!
— Но мы ничего дурного не делали. Ваня докажет, и Зураб... Их выпустят через неделю... ну, две...
— Хрен их выпустят!
Вдруг я поняла: не столько за меня боялся дядя Юра, сколько за себя и тетю Леру. Она беременна, на пятом месяце, и вот это действительно важно. Надо оградить ее от волнений. Я знала, как тяжело она пережила гибель своего первенца, Никиты, и как страстно хотела ребенка.
— Хорошо, дядя Юра. В Баку я не поеду, но завтра же уйду от вас. Только, пожалуйста, не беспокойтесь.
— Дура! — заорал он в полный голос. — Куда уйдешь?
У меня была смутная мысль о Бэле, вернее, о той женщине, у которой она жила в Петергофе. Да все равно куда...
— Никуда ты не уйдешь, — сказала тетя Лера. — Может, пронесет.
— А если не пронесет? — Дядя Юра заметался по комнате. — Вот что, — остановился он передо мной. — Я слышал в училище, идет набор вольнонаемных для работы в Пиллау. Завтра же узнаю.
Набор вольнонаемных, в том числе и для работы на метеостанции в неведомом мне Пиллау, действительно шел. Но я все еще надеялась, что Ваню вот-вот выпустят. Спустя два или три дня узнала, что арестована Бэла... арестован Николай... кажется, и Володя...
Хватали всю компанию.
Я согласилась завербоваться в Пиллау. Я вполне управлялась с работой синоптика. Пусть.
Глава пятнадцатая
БАКУ. ДЕКАБРЬ 1989 ГОДА
Восемнадцатого декабря у Котика Авакова и Эльмиры день свадьбы. Они всегда отмечают годовщину — это семейная традиция. Обычно Эльмира готовит, с помощью матери, пиршественный стол, да еще какой! Собираются родня, близкие друзья, и начинается долгое застолье с тостами, шутками и многочисленными сменами блюд. Нигде не бывает еды вкуснее, чем у Эльмиры.
Сегодня у них сорок вторая годовщина, что само по себе знаменательно: много ли теперь таких прочных семей? Впрочем, нам с Сережей не намного меньше — мы женаты ровно сорок лет.
Живут Котик и Эльмира на углу улицы 28 апреля (бывшей Телефонной) и лейтенанта Шмидта. В этом доме обитает начальство среднего звена. А Эльмира, хоть и не самое крупное, но начальство в совете профсоюзов. Она всегда была активисткой, и в школе, и в институте, но выдвинуться в руководство ей, конечно, помогло громкое имя отца.
Али Аббас Керимов в годы моей юности был вторым или третьим (это как считать) лицом в республике. Его биография служила как бы образцом жизни: вот человек из народа, сын неграмотного тартальщика, пришедшего в веревочных лаптях-чарыхах на балаханские нефтепромыслы из азербайджанской глубинки. С 11 лет — и сам тартальщик, хлебнул ужасы капиталистической эксплуатации. В годы мировой войны смышленого юнца заприметили агитаторы из эсдеков. И Али Аббас, усвоивший набор большевистских лозунгов, втянулся в нелегальную работу. Он любил рассказывать, как в 16-м году отвез передачу Шаумяну, сидевшему в Баиловской тюрьме, — чурек, сыр-пендыр и зелень. Разумеется, он выполнял и более серьезные поручения. Листовки там, агитация. Научился на митингах выступать. В марте 18-го, когда в Баку вспыхнула татарско-армянская резня, в промысловом районе ее не допустила дружина самообороны, в которую входил и Али Аббас. Ему шел двадцать первый год, и он, конечно, крайне изумился, если бы предвидел, какая блестящая карьера его ожидает.
В праздничные дни Али Аббас, человек из народа, толстенький, невысокий, в шляпе, надвинутой на густые черные брови, стоял рядом с Багировым на правительственной трибуне и вяло махал рукой, а мимо текла демонстрация, в том числе, и мы, школьники. Говорили о нем, что по натуре он человек добрый, но осторожный, полностью подмятый Багировым. В школьные годы я ни разу не видела Али Аббаса вблизи, хотя бывала у Эльмиры дома. Вечно он был на государственной службе, а домом заправляла его хлопотливая и крикливая жена Гюльзан-ханум. Она родила Али Аббасу трех дочерей. Впервые я увидела его в домашней обстановке после того, как Сережу демобилизовали и мы с ним и Ниночкой вернулись в Баку. В 53-м мы впервые были званы к Эльмире и Котику на день свадьбы — они жили тогда в старой огромной квартире Али Аббаса. И он, благодушно улыбаясь, вышел к праздничному столу — в костюме, обтягивающем круглый живот, с седым квадратом усиков под толстым носом.