Евгений Воробьев – Незабудка [сборник 1987, худож. О. П. Шамро] (страница 100)

Что же делать, если генерал Гришин — главный военный советник, и ему полагается ежедневно поддерживать контакт с военным министром, с коалиционным правительством.

Берзин знал, что в Мадриде положение стабилизировалось, там остается надежный штаб обороны, остаются такие боевые товарищи, как Хосе Диас, Висенте Роха, Долорес Ибаррури, Педро Чэка, Антонио Миха, группа военных советников, интербригады и дружинники, они совместными усилиями с каждым днем крепят оборону Мадрида…

Но кто мог тогда, в начале ноября, подумать, что этот военный рубеж на два с половиной года станет границей между фалангистами и республиканцами, между фашизмом и народной революцией?

Хаджи у анархистов

Колонна анархистов, которой командовал Дуррути, прибыла из Каталонии после длительных переговоров с правительством, чтобы защищать или, как самоуверенно заявляли анархисты, «спасти» Мадрид. Анархисты потребовали: «Отведите нам самостоятельный участок, дайте точную боевую задачу. Мы всем покажем, чего сто́им». Бригада насчитывала три тысячи уже обстрелянных бойцов, они отлично вооружены, обмундированы.

Берзин был озабочен формированием и боевой подготовкой резервов в Альбасате, этот город стал учебным центром и для бойцов интербригад, и для анархистов, и для прочих. Берзин направил туда группу военных советников.

Советник А. И. Родимцев пытался приохотить к пулеметам «максим» даже самых упрямых анархиствующих лентяев. Посмотрев фильм «Мы из Кронштадта», они картинно наматывали на себя крест-накрест пулеметные ленты, но при этом хныкали, что «максим» слишком тяжел.

Когда Дуррути порекомендовали военного советника, он отказался. Но затем согласился: услышал отличные отзывы о Ксанти, о его военном таланте, недюжинной храбрости в разведке, его походах в тыл мятежников и о том, как он разгуливал там в крестьянском платье.

Дуррути поставил при этом условие, что Ксанти будет единственным коммунистом во всей бригаде, сражающейся под красно-черным знаменем. Берзин попросил срочно присвоить майору Ксанти звание подполковника, это должно импонировать Дуррути. А то еще какой-нибудь анархист усмотрит падение престижа командира: знаменитый Буэнавентура Дуррути советуется с майором!

Ксанти переехал из подвала, где теперь обосновался штаб обороны Мадрида, на командный пункт Дуррути. В эти дни шли ожесточенные бои в парке Каса дель Кампо и в Университетском городке.

Дуррути и подполковник быстро нашли общий язык. Спали под одной крышей, обедали вместе и, случалось, шли рядом в атаку.

Дуррути проникался все большим доверием к советнику — смуглолицему черноглазому статному человеку тридцати двух лет.

Дуррути был откровенен с Ксанти, который платил командиру той же монетой.

Иногда Дуррути и его советник жарко спорили. Дуррути любил подчеркивать неприязнь к централизованному руководству и уверял, что все генералы на свете враждебно относятся к своим народам.

Еще более острые споры вызвала путаная программа анархистов.

Да, неохотно, скрепя сердце, соглашался Ксанти, советские люди признают их заслуги в русском революционном движении.

И справедливо, что в бригаде Дуррути есть батальоны, носящие имя Кропоткина и Бакунина, что испанские анархисты чтут их имена.

Но назвать батальон именем Махно? С этим Ксанти никак не мог примириться.

Еще больше негодовал военный советник Петрович (Мерецков).

— Ведь Махно — бандит, — громогласно возмущался Петрович. — Когда я служил в конной армии Буденного, мне пришлось сражаться с махновцами. Эти разбойники грабили трудящихся и вредили народной власти. Не случайно в твоих колоннах, Дуррути, столько всяких недостойных людей. Разве можно допускать к революции нечистоплотных? Я уверен, что в колонны затесались и фашисты. Если их не изгнать, они подведут в первом же бою и принесут несчастье.

Через несколько дней Ксанти попросил у Дуррути разрешение отлучаться в свободные часы из штаба.

— Куда? — спросил Дуррути ревниво.

— Вы, анархисты, очень плохо стреляете из пулемета «максим». — Ксанти не собирался церемониться. — Хочу обучить их и сколотить пулеметные взводы.

— Обучи и меня…

Танки капитана Грейзе взаимодействовали с колонной Дуррути, капитан часто бывал у него на командном пункте. Грейзе всегда успевал поговорить с Ксанти, товарищем Альфреда Тылтыня по работе.

Дуррути занял пустующий особняк на окраине города, там с шиком расположился штаб его бригады.

«Особняк на тихой улице, обсаженный большими развесистыми деревьями, — вспоминал Роман Кармен в очерке „Дыхание Мадрида“. — По мраморной лестнице поднимаемся с Хаджи в бельэтаж… Массивная дверь из черного дуба охраняется четырьмя здоровенными парнями. У каждого по два маузера. Нас проводят в кабинет, где Дуррути диктует что-то машинистке. Он порывисто встает и, кинувшись навстречу Хаджи, долго жмет ему руку, словно боясь ее выпустить. Он очень нервен. В его черных глазах, всегда светящихся, сейчас — еле уловимая грусть и растерянность. Всего лишь несколько дней назад Хаджи прикомандирован к бригаде в качестве советника, а Дуррути уже не может прожить без него и часа. Он полюбил Хаджи за отчаянную храбрость, за железную волю и жесткую прямоту».

Хаджи взял его за руку, усадил на большой диван, обитый голубым атласом. Он покорно сел и опустил глаза.

— Это верно, Дуррути, что ты отводишь бригаду в тыл? — спросил Хаджи. — Ты знаешь, что резервов нет. Ты оголишь самый ответственный участок фронта.

— Да, я отвожу бригаду! — почти закричал Дуррути. — Люди устали! Устали от бомбежек и артиллерии! Люди не выдерживают!..

— Дуррути, бригада всего два дня на передовой. Ты знаешь, как хорошо расценил народ, что анархисты, наконец, из глубокого тыла пришли драться в Мадрид. И ты знаешь, какое нехорошее впечатление произведет уход бригады. Что тебя заставляет предпринять этот шаг?

Дуррути опустил голову и тихо сказал: «Знаю все, все знаю, но они требуют».

Он снова вскочил и зашагал по ковру. Стиснув кулаки, остановился и, сверкая глазами, сказал: «Поеду в бригаду. Сейчас же».

— Я с тобой, — предложил Хаджи.

— Нет, нет! — словно испугавшись, воскликнул Дуррути. — Нет, я один поеду, — и решительным шагом направился к себе в кабинет, кинув на ходу охране: «Машину. В бригаду».

Он быстро затянул на байковой куртке пояс с пистолетом, мы вышли на улицу. К дому подъехала машина с охраной… Он кинулся в машину, и она в сопровождении четырех мотоциклистов рванула с места. Мы с Хаджи поехали в штаб обороны Мадрида…

Через час, проходя по коридору штаба, я увидел Хаджи. Он стоял спиной ко мне, глядя в окно. Я его окликнул. Он повернулся, и я увидел, что его глаза полны слез.

— Что случилось?

— Они убили Дуррути. Только что убили.

Предательский выстрел в спину оборвал жизнь Дуррути в момент самой напряженной борьбы его с самим собой и с «классическими» анархистами… Он был честным человеком, он уже готов был сделать правильные выводы из всего, что происходило на его родине, — и его убили.

«Дуррути обещал очистить колонны от враждебных революции лиц, — писал позже маршал К. А. Мерецков. — Но должного порядка так и не навел. Последствия не замедлили сказаться. Под Мадридом его отряды сражались неудачно, а Дуррути вскоре погиб от шальной пули… Я был уверен, что это кто-то из „своих“ отомстил ему за попытки наладить дисциплину. Мне очень жаль было этого отважного парня с невообразимой путаницей в голове, но лично честного и по-своему принципиального».

А что касается военного советника у анархиста Дуррути, дважды Герой Советского Союза генерал армии П. И. Батов вспоминал, что этот человек обладал «страстной целеустремленностью и неутомимой изобретательностью в борьбе с врагом… В Испании наш дорогой Ксанти (так его там величали) помогал защитникам республики организовать разведку. К сожалению, еще не настало время, чтобы в полный голос рассказать о деятельности этого человека, а когда настанет — люди будут читать и удивляться, и радоваться, что среди них живут такие натуры…»

Встреча на крыше

Маленький отряд перебрасывали с места на место девять раз на дню и каждый раз посылали туда, где трещала и рвалась линия обороны Мадрида. Капитан и его боевые товарищи, покрытые гарью и пылью, похудели так, что комбинезоны висели на них, как на вешалке. Покачивались от усталости, мучительно хотели спать, досыта поесть, утолить жажду. Капитан Грейзе уже стал легендарным «танкисто русо».

В обеденное время Арман приехал на ремонтную базу в Алкала де Энарес. Неподалеку от памятника Сервантесу, уроженцу этого местечка, Арман встретил огорченного полковника Кривошеина.

— Сегодня получен приказ, — сказал Кривошеин. — Наш отряд отзывается на Родину. Но нельзя уехать, не попрощавшись с товарищами из комитета обороны Мадрида.

В Центральном Комитете испанской компартии их приняли Хосе Диас, Долорес Ибаррури, Антонио Миха, их соратники.

— Солдатам от приказа деваться некуда, — горестно развел руками Кривошеин; через несколько дней он навсегда перестанет называться полковником Мелле. — Вот если бы вы попросили Москву, товарищ Диас, может, оставили бы…

— Кое-кого выпросили, а остальным придется уехать.

— Может, в «кое-кого» и мы угодили? — спросил Кривошеин.

— Угодили, да не все. Вам об этом скажет ваше начальство. Например, капитану Грейзе прощаться рано. А с вами, полковник Мелле, и с группой храбрых танкистов мы расстаемся с сожалением.