Евгений Волков – Право остаться (страница 3)
Томас ушёл.
Марта перечитала письмо Варна. Оно было аккуратным. Без обвинений в незаконности. Без угроз. Просто перечень категорий материалов и просьба подтвердить сохранение до возможного судебного обращения.
Хороший юрист, подумала она.
Не потому, что письмо было агрессивным. Потому, что в нём не было ничего лишнего.
Она подготовила короткий ответ: город подтверждает действующий режим хранения, дополнительное уведомление проектной группе направлено, материалы будут сохраняться в соответствии с установленными правилами. Никаких рассуждений о законности маршрута. Никакой фразы «мы уверены в своей позиции» — фразы, которую особенно любили пресс-службы и которая в юридической переписке не делала позицию увереннее.
К обеду на площади перед администрацией стояли две съёмочные группы. В социальных сетях уже расходилась фотография карты с красной полосой через Вересковую набережную. Кто-то подписал её: «468 миллионов за то, чтобы стереть 180 человек». В ответ другой пользователь написал: «63 тысячи человек должны рисковать больницей и электричеством ради четырёх старых домов?»
Обе фразы были короткими.
И обе позволяли не думать о второй половине предложения.
В половине второго Марта спустилась в столовую. Она успела взять суп и сесть у окна, когда ей позвонила Инесса.
— У нас мужчина на линии спрашивает, сможет ли он забрать старые двери из квартиры после выкупа.
— Если они принадлежат ему и их снятие не уменьшит согласованную стоимость объекта после заключения договора — возможно. Но сейчас никаких обещаний. Запишите вопрос.
— Он говорит, что двери делал сам.
— Тогда обязательно запишите.
— Марта, я не спрашиваю как юриста. Мне просто нужен человеческий ответ.
Марта посмотрела на суп.
— Человеческий ответ: я бы тоже хотела забрать двери, если бы сделала их сама. Городской ответ: мы должны сначала понять, как это оформить, чтобы потом никто не получил счёт за повреждение квартиры.
Инесса рассмеялась.
— Вот. Так и скажу, только без счёта.
После звонка Марта всё-таки попробовала суп. Он оказался холодным.
К четырём часам пришло сорок семь письменных обращений. Девять были только вопросами о процедуре. Семь — о компенсации. Четыре — от арендаторов бизнеса. Одно — от человека, который хотел купить пустующее здание на Вересковой и теперь требовал сообщить, стоит ли ему это делать. Остальные содержали разной степени вежливости версии одного вопроса: можно ли ещё изменить маршрут.
Можно, подумала Марта.
Юридически — да. Решение комиссии было административным актом, который город мог пересмотреть сам или который суд мог отменить при нарушении закона. Но «можно» не означало «город намерен». На сегодня позиция была ясной: маршрут выбран после многолетней инженерной работы, проект необходим, задержка нежелательна.
Она не видела в этом жестокости. Администрация, которая бесконечно откладывает решение, чтобы никого не расстроить, в конце концов тоже принимает решение — только ответственность за него обнаруживается позже.
В пять сорок Марта закрыла ноутбук. В шесть начиналась расширенная телефонная линия, но её дежурство было завтра. Она могла уйти домой.
Вместо этого взяла папку с картами и поехала на Вересковую набережную.
Не из чувства долга. В четверг ей предстояло участвовать в публичной встрече, а она не любила говорить о месте, которое знала только по кадастровым схемам.
От администрации трамвай шёл двенадцать минут. Потом она прошла под железнодорожным мостом и оказалась на улице, которую последние месяцы видела в масштабе один к двум тысячам.
Она не была красивой в том аккуратном смысле, который любят городские буклеты. Асфальт у бордюра просел. На фасаде дома номер девять тянулась тёмная полоса сырости. Между двумя частными домами стояли мусорные контейнеры, один с перекошенной крышкой. Парковка была устроена по принципу взаимной веры в терпение соседей.
У воды, однако, было светло. Река отражала белёсое сентябрьское небо. По противоположному берегу шёл трамвай, за ним поднимались корпуса городской больницы. Ещё дальше виднелась стеклянная крыша транспортного узла.
Марта прошла мимо мастерской с вывеской «Дари. Велосипеды и электрика». Внутри молодой мужчина держал перевёрнутый велосипед за раму, а пожилой клиент что-то показывал ему на телефоне. Рядом работало небольшое кафе. Перед магазином продуктов женщина раскладывала ящики с яблоками. На детской площадке двое школьников раскачивали пустые качели вместо того, чтобы качаться самим.
Обычная улица.
Именно это оказалось самым неудобным.
Не исторический памятник. Не трущоба. Не место, которое легко было объявить либо бесценным, либо непригодным для жизни. Просто район, где люди платили счета, ругались из-за парковки, знали, в каком магазине молоко дешевле, и не думали о городской гидрологии каждый раз, когда открывали дверь подъезда.
Марта остановилась у дома номер двадцать три и сверилась с картой. По будущей схеме здесь проходила линия стены. Сам дом попадал в полосу отчуждения полностью. За ним должна была идти сервисная дорога к насосной станции.
На бумаге красная линия имела ширину двенадцать миллиметров.
Здесь она была шириной с дом, двор и несколько деревьев.
Марта убрала карту в папку.
Её вывод не изменился. Проект по-прежнему был необходим. Выбранный маршрут по-прежнему имел сильное техническое и финансовое обоснование. У города по-прежнему были полномочия принять решение, которое кому-то причинит ущерб, если общественная необходимость этого требовала и процедура была соблюдена.
Но в четверг, решила она, она не позволит начать встречу со слайда о шестидесяти трёх тысячах защищаемых жителей.
Сначала нужно будет сказать, что именно произойдёт с этой улицей.
Потом — почему.
Телефон завибрировал. Новое письмо от Томаса.
«Алекс Варн подтвердил получение. Пишет, что завтра встретится с группой собственников Вересковой. Просит контакт для процессуальной переписки, если будет подано заявление в суд».
Марта посмотрела на пустую строку будущей стены, которую пока можно было увидеть только на плане.
Она отправила ему свой рабочий адрес.
Потом пошла к остановке.
Глава 2
Курьер позвонил в дверь Эвы Мирен в девять семнадцать утра, когда она пыталась решить, можно ли считать вчерашний городской выпуск новостей достаточной причиной не мыть окна.
Она решила, что нельзя.
Клара Вент говорила, что в семьдесят лет человек получает право не мыть окна по расписанию. Эве было шестьдесят семь, поэтому формально она ещё не достигла возраста полной бытовой амнистии. К тому же на стекле после ночного дождя осталась длинная грязная полоса, и всякий раз, когда Эва садилась за стол, взгляд цеплялся именно за неё.
Звонок повторился.
— Иду.
За дверью стоял молодой мужчина в синей куртке городской курьерской службы. В одной руке — планшет, в другой — плотный белый конверт.
Он сверился с экраном.
— Эва Мирен?
— Если вы из банка, то нет.
Курьер поднял глаза и на секунду растерялся. Потом улыбнулся.
— Из города.
— Тогда, к сожалению, да.
Он протянул ей конверт и попросил расписаться. Эва поставила палец на экране, но подпись получилась похожей на схему плохо уложенного кабеля.
— Этого достаточно?
— Всем достаточно, — сказал курьер с усталой уверенностью человека, видевшего за утро уже много подписей.
Эва закрыла дверь.
На конверте было её имя, адрес и герб Ардена. Ни слова о том, что внутри. Вчера она видела новости. Видела красную полосу на карте, слышала фразу «утверждён предпочтительный маршрут», прочитала два сообщения от соседей и одно от Клары, написанное целиком заглавными буквами. Она знала, что письмо придёт.