Евгений Волков – Дом на краю прилива (страница 17)

В работе я всегда предупреждала команду: если версия объясняет каждую деталь, скорее всего, мы просто перестали искать детали, которые ей мешают.

С братом правило работало хуже.

— Еще раз, — сказал Марк.

— Ты уже три раза включал заставку, — отозвался Александр.

— Я проверяю синхронизацию.

— В двадцать два ноль-ноль программа сама решит, что думает о твоей синхронизации.

Марк бросил на него взгляд.

— Спасибо. Именно этого я и боялся услышать от человека, который знает систему матери лучше меня.

Александр стоял у тумбы, засунув руки в карманы. Он не защищался. За вечер я успела понять, что это его удобная форма превосходства: позволить чужой колкости исчерпать себя без помощи.

— Я знаю ее издательский архив, — сказал он. — Это не одно и то же.

— Разница, безусловно, огромная.

— Для людей, которые понимают предмет, да.

— Мальчики, — сказал Виктор из кресла у окна.

Марк выпрямился.

— Мне тридцать восемь.

— И это делает реплику еще печальнее.

Отец по-прежнему держал книгу раскрытой на одной странице. Я заметила, что за последние десять минут он не перевернул ни одной.

Даниэль стоял у окна. Снаружи было почти полностью черно. В стекле отражалась гостиная: лампы, камин, пять фигур и пустой дверной проем в коридор. За отражением иногда проступал белый срыв волны далеко внизу.

— Дорога уже открылась? — спросил Виктор.

Даниэль посмотрел на часы.

— Нижняя — да. Если никто не решит ехать туда прямо сейчас, даже лучше.

— Учитывая цену прогулки, — сказал Марк, — желающих не будет.

— Ты говоришь так, будто нас заперли деньгами, — сказал отец.

— Нас заперли последствиями. Это взрослая версия денег.

Я посмотрела на экран телефона: 21:43.

Семнадцать минут.

В обычной жизни это было ничто. В монтажной за семнадцать минут можно успеть испортить хороший эпизод, выпить кофе и вернуть все как было. В доме Евы Вороновой время почему-то ощущалось материальным. Семнадцать минут лежали между нами и тем, что мать считала достаточно важным, чтобы организовать после собственной смерти.

— Ты собираешься что-нибудь рассказать о конверте? — спросил Марк.

Я подняла глаза.

Он сидел на корточках у тумбы и не смотрел на меня.

Виктор закрыл книгу.

Александр повернул голову.

Даниэль остался у окна.

— Каком конверте? — спросил отец.

— Лея приехала и через десять минут начала искать архив приливов за две тысячи одиннадцатый, — сказал Марк. — Я предположил, что интерес к гидрографии не возник спонтанно.

— Ты мог спросить меня раньше.

— Спросил сейчас.

— И уже дал остальным половину ответа.

— Тогда сэкономил тебе время.

Я посмотрела на Даниэля. Он знал о фотографии и записке, но не вмешался.

— Мама оставила в моей комнате полицейскую фотографию, — сказала я.

Виктор медленно положил книгу на подлокотник.

— Какую?

— С северной тропы. Шарф Алисы.

Никто не произнес ее имя следом.

— И? — спросил Марк.

— И записку.

— Что в ней?

Я могла не отвечать. Пятнадцать лет профессиональной привычки подсказывали именно это: сначала услышать версии, потом показывать документ.

Но это была не съемочная группа. И если Ева хотела заставить нас играть в недостаток информации, я не была обязана помогать.

— «Сначала проверь время прилива».

Виктор нахмурился.

— В ту ночь?

— Я так решила.

— Что показало?

— Ничего однозначного.

— Тогда зачем она это оставила?

— Если бы я знала, мы могли бы пропустить следующие шесть дней.

Отец посмотрел на окно, будто вода могла объяснить себя через стекло.

Александр спросил:

— На фотографии есть отметка времени?

— Есть.

— Когда сделана?

— Утром. В семь четырнадцать.

Он слегка кивнул.