Евгений Вольф – Маятник эпох (страница 5)

– Спасибо, брат, – выдохнул Менна, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Скажи мне, меджай, почему мы не подождали дивизию Птаха? Мы летим вперед, как будто у Фараона горит задница.

Рахотеп посмотрел назад. За шлейфом пыли, поднятой авангардом дивизии Амона, не было видно ничего. Ни знамен дивизии Ра, ни тем более Птаха. Они растянулись. Разорвались. Армия потеряла целостность, превратившись в отдельные куски мяса, разбросанные по пустыне.

– Фараон спешит, – спокойно ответил Рахотеп, хотя внутри у него ворочался холодный ком тревоги. – Он хочет занять Кадеш до того, как туда придет Муваталли.

– Если Муваталли вообще придет, – фыркнул Менна, щелкнув поводьями по лоснящимся крупам вороных коней. – Говорят, хеттский царь труслив, как шакал. Услышал, что идет сам Рамзес, и удрал на север, к Алеппо.

Рахотеп промолчал. Он достал из поясной сумки кусок грубой ткани и принялся протирать лезвие своего хопеша. Бронзовый серп был горячим, почти обжигающим. Металл потускнел от влажности и пыли, но заточка оставалась бритвенной.

Рахотеп привычно нажал большим пальцем на острие. Боль кольнула подушечку, выступила капля крови, густая и темная, как гранатовый сок.

Больно. Значит, я жив.

Он был меджаем. Его предки охраняли гробницы в Долине Царей, они умели слушать тишину. И сейчас тишина ему не нравилась.

Она была… слишком пустой.

Ни птиц. Ни перебегающих дорогу лисиц. Даже ветер стих, словно природа затаила дыхание перед прыжком. Бедуины-шасу, которых они встречали два дня назад, клялись, что земли чисты. Но Рахотеп видел их глаза. Глаза людей, которые боятся не того, кто перед ними, а того, кто за их спиной.

– Не расслабляйся, Менна, – тихо сказал он, вкладывая хопеш в ножны. – Шакал может оказаться львом.

– Ты видишь беду там, где её нет, – отмахнулся возничий, но поводья перехватил покрепче. – Мы войдем в пустой город, выпьем вина из хеттских подвалов и вернемся героями. Женщины любят героев.

Колесницу тряхнуло на камне. Впереди, сквозь марево, проступили очертания огромного шатра. Золотые навершия штандартов горели огнем.

Царский привал.

Колонна останавливалась.

2. Сладкая ложь

Шатер Фараона был похож на дворец, сотканный из льна и шелка. Даже здесь, в походе, Рамзес не терпел простоты. Вокруг шатра плотным кольцом стояли гвардейцы-шерданы – наемники в рогатых шлемах, с круглыми щитами и длинными прямыми мечами. Они смотрели на египтян свысока, и Рахотеп отвечал им тем же. Шерданы были хороши в рубке, но они воевали за золото. Меджаи воевали за клятву.

Рахотепа, как командира звена разведки, вызвали к внешнему периметру. Там, на коленях в пыли, стояли два человека.

Это были шасу. Грязные, в лохмотьях из козьих шкур, с длинными спутанными волосами и бородами. Их руки были связаны за спиной сыромятными ремнями.

Над ними возвышался военачальник из штаба, высокий египтянин в чистом, накрахмаленном схенти и богатом оплечье. Рядом стоял писец, скрипя тростниковым пером по папирусу.

– Говорите громче! – рявкнул военачальник, ударив одного из пленников ногой в плечо. – Чтобы Великий слышал!

Шасу заскулил, уткнувшись лицом в песок, потом поднял голову. Его глаза бегали, избегая встречаться взглядом с офицером.

– Мы… мы бежали, господин! – затараторил он на ломаном диалекте. – Мы братья, пастухи. Хетты забрали наших овец. Проклятые хетты! Они злые…

– Где армия Муваталли? – перебил офицер.

– Далеко! – вскрикнул второй шасу, кивая так усердно, что его борода мела песок. – Клянусь богами, далеко! В земле Алеппо. Царь хеттов боится Фараона. Он слышал, что Рамзес идет, и его сердце стало как вода. Он не пойдет на юг. Он сидит в Алеппо и дрожит!

Рахотеп стоял в тени одной из повозок, наблюдая. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак.

Что-то было не так.

Он шагнул вперед, нарушая субординацию, и подошел ближе к кругу. Офицер недовольно скосил на него глаза, но прогнал – знак меджая на груди Рахотепа давал некоторые привилегии.

Рахотеп смотрел не на лица пленников. Он смотрел на их колени и ступни.

Кожа на ногах была грубой, но не сбитой в кровь. Если бы эти люди бежали от самого Алеппо, спасаясь от армии, их ноги выглядели бы иначе. И еще… запах.

От них пахло старым потом и козами, но под этим запахом пробивался другой. Едва уловимый аромат масла. Дорогого масла, которым смазывают колеса тяжелых повозок.

– Они лгут, – тихо сказал Рахотеп.

Офицер резко обернулся. Пленники замерли.

– Что ты сказал, солдат?

– Я сказал, что они лгут, господин, – Рахотеп говорил ровно, глядя прямо в подведенные сурьмой глаза начальника. – Посмотрите на их тела. Они не истощены переходом. И они слишком охотно говорят то, что мы хотим услышать.

Офицер скривился, словно проглотил муху.

– Ты смеешь учить меня допрашивать дикарей? Фараон уже слышал их слова. Фараон доволен. Ты хочешь сказать, что Фараон ошибся?

Это был опасный вопрос. Смертельно опасный. Сказать, что живой бог ошибся, значило подписать себе приговор.

Рахотеп почувствовал, как по спине потек холодный пот. Ему захотелось отступить, извиниться, вернуться в строй. Это было бы разумно.

Но он вспомнил пустую пустыню. Тишину. И этот сладкий запах лжи.

– Стань камнем, – прошептал он про себя. Фраза пришла из детства, так говорил его отец, когда учил терпеть боль от палки.

– Нет, господин, – твердо ответил Рахотеп. – Но хитрость врага может быть глубже, чем нора скорпиона. Разрешите мне взять отряд и проверить ущелье за холмами. До того, как мы начнем переправу.

В этот момент полог царского шатра откинулся.

На пороге появился сам Рамзес.

Он был без доспехов, в легкой тунике, но величие исходило от него волнами. Он был молод, красив пугающей, нечеловеческой красотой. Его глаза горели азартом. Он услышал последние слова о том, что хетты в Алеппо.

– Значит, путь открыт, – голос Фараона был звонким, как серебряная труба. – Амон предал врагов в мои руки! Завтра мы займем Кадеш и воздвигнем стелу моей победы!

Офицер низко поклонился, бросив на Рахотепа торжествующий взгляд: «Видел? Молчи, пес».

– Да будет так, Великий Дом! – крикнул он. – Хетты бегут!

Рахотеп остался стоять. Он смотрел на шасу. Один из пленников, думая, что на него никто не смотрит, чуть заметно ухмыльнулся. В этой ухмылке не было страха. В ней было торжество капкана, который вот-вот захлопнется.

Рахотеп отвернулся и пошел прочь, к своей колеснице.

Его руки дрожали. Не от страха перед боем, а от бессилия. Огромная, неповоротливая машина египетской армии уже начала разгон, и остановить ее было невозможно.

3. Камень в потоке

Ночь перед битвой всегда пахнет одинаково. Дымом костров, кашей и тревогой.

Лагерь дивизии Амона раскинулся на западном берегу Оронта. Огни костров отражались в темной воде реки, создавая иллюзию звездного неба под ногами. Солдаты ели, смеялись, чинили сандалии. Новость о том, что хетты далеко, разлетелась мгновенно. Напряжение спало. Кто-то уже играл в сенет, расчертив доску прямо на песке. Кто-то хвастался будущей добычей.

Рахотеп сидел у колеса своей повозки, отдельно от других.

Он не спал. Сон не шел.

Он снова и снова прокручивал в голове картину дня. Ухмылку шасу. Тишину.

– Ты портишь боевой дух, – Менна подошел и сел рядом, протягивая кусок лепешки. – Парни говорят, ты сегодня нарывался перед офицером. Жить надоело?

– Нам всем надоело жить, если мы верим сказкам, – Рахотеп взял лепешку, разломил её, но есть не стал. – Мы переправились через реку, Менна. Мы оставили Оронт за спиной. Если нас прижмут… отступать будет некуда. Только в воду.

– Да кого прижимать-то? – Менна махнул рукой. – Пустыня пуста! Наши разведчики прочесали ближние холмы. Никого.

– Ближние – да. А что за лесом?

– Ты параноик, меджай.

Рахотеп отложил еду. Он взял свой щит – тяжелый, обтянутый бычьей шкурой, с медными бляхами. Проверил ремни. Кожа была старой, но крепкой.

– Слушай меня, Менна. Завтра утром, когда мы двинемся… не привязывай себя к поручню.

– Чего? – возничий поперхнулся. – Но так положено! Чтобы не вылететь на ухабах.