Евгений Вольф – Красно-зеленое сердце (страница 5)
Они — рабочая кость. Трудяги. Им никогда и ничего не дается просто так, по блату или по звонку сверху. Каждое турнирное очко, каждый забитый гол нужно вырывать с мясом, на зубах, через сбитые в кровь колени и тяжелое дыхание.
Из репродуктора полился бодрый спортивный марш. Напряжение на кухне немного спало, соседи шумно выдохнули.
— Ну что я говорил? — Илья Борисович уселся за свой стол, щедро сдабривая пельмени дефицитной сметаной. — Отскочили ваши кочегары. Кублицкий ваш чудеса творит, но долго вы так не продержитесь. Во втором тайме Симонян пристреляется, и всё — пиши пропало. У нас класс выше, тактика тоньше.
— Класс — это хорошо, — Иван налил себе из чайника крепкого, черного как деготь заваренного чая. — Только класс без характера на грязном поле не работает. А поляна сегодня, судя по репортажу, тяжелая, вязкая. Посмотрим, чьи ноги во втором тайме быстрее встанут. Наши к тяжелой работе привычные.
Петр Николаевич налил себе стопку водки, выпил, крякнул и закусил соленым огурцом с тарелки тети Зины:
— Тут я с путейцем согласен. У спартачей пижонства много. А в обороне дыры зияют. Если "Локомотив" поймает их на контратаке — не сдобровать торгашам.
Пятнадцать минут тянулись мучительно долго. Иван прихлебывал обжигающий чай, глядя в окно на серый московский двор, где мальчишки гоняли тряпичный мяч. Он прокручивал в голове картину первого тайма. Защита выстояла. Главное было — сдержать первый, самый яростный натиск спартаковцев. Теперь, когда элита начнет нервничать и раскрываться в попытках забить, у «Локомотива» появится шанс.
Второй тайм превратился в настоящую, изматывающую нервы осаду ворот «Локомотива». «Спартак» бросил абсолютно все силы на отыгрыш. Синявский пулеметом выдавал фамилии, описывая героические, отчаянные броски вратаря Кублицкого и самоотверженные выносы мяча из пустых ворот защитниками красных. Иван сидел, низко ссутулившись над столом, и до побеления в костяшках сжимал свои серебристые карманные часы.
Шла восемьдесят вторая минута.
Репродуктор на стене зашелся сумасшедшим, хриплым треском, словно картонный конус не выдержал невероятного накала эмоций. Вадим Синявский сорвался на счастливый крик, перекрывающий многотысячный рев трибун.
Иван резко вскочил со стула, едва не опрокинув его на грязный пол.
— Получи, Промкооперация! — радостно, во все горло выкрикнул он, победно глядя на ошарашенного, побледневшего Илью Борисовича. — Я же говорил! Железная дорога без боя не сдается! Получите ваш класс!
Майор в углу одобрительно, басовито захохотал, хлопая себя ладонью по колену:
— Молодцы, путейцы! Характер кремень! Раскатали балерин на контратаке, как по учебнику тактики!
Товаровед Илья Борисович молча, с обиженным видом отложил вилку. Аппетит у него безнадежно пропал. Его хваленая команда проигрывала, и спорить с суровой, неумолимой пролетарской правдой на табло было бесполезно.
Последние минуты матча тянулись вечность. «Спартак» устроил настоящий финальный штурм.
Иван с шумом, протяжно выдохнул, чувствуя, как по взмокшей спине струится холодный пот, будто он сам только что отбегал эти изматывающие девяносто минут на поле стадиона «Динамо». Он медленно раскрыл сведенную судорогой ладонь. На полированной крышке карманных часов остались влажные отпечатки его пальцев.
Он аккуратно, с нежностью протер металл рукавом своей рубашки, бережно погладил большим пальцем выгравированный профиль мчащегося паровоза и мягким щелчком закрыл крышку.
— Ну что, Илья Борисович, — Иван встал, чувствуя удивительную, пьянящую легкость во всем теле, несмотря на дикую усталость после бессонной ночи в депо. — Завтра в свежих газетах почитаете подробнее про свои кружева и про то, как они расплелись. А мы пойдем отдыхать. Завтра рано утром снова в тяжелый рейс. Надо огромную страну возить, а не мячик катать.
Он вышел из душной, пропахшей керосином и едой кухни в полутемный холодный коридор. Из-под рассохшейся двери его комнаты противно тянуло сквозняком, но на душе у Ивана было непривычно светло и тепло. В этой трудной, по-спартански суровой и небогатой жизни, полной ежедневных бытовых лишений и тяжелого, изматывающего физического труда, у него была своя надежная точка опоры. Своя родная команда. Своя личная гордость.
Эти вымотанные парни в ярко-красных рубахах с белой полосой на груди доказали сегодня на поле самое главное: неважно, кто стоит против тебя — сытые академики с хорошими связями, всесильные военные чины или столичная элита. Если у тебя внутри есть стальной стержень и настоящий характер, если ты готов стискивать зубы, терпеть боль и пахать за двоих, ты в итоге можешь сокрушить кого угодно.
Эта простая, рабочая философия въелась в Ивана так же крепко, как паровозная угольная пыль въедалась в поры его кожи. И он точно, абсолютно ясно знал: когда у него родится сын, он первым делом расскажет ему не о том, как хитроумно устроен реверс паровоза или система тормозов Вестингауза. Он расскажет мальчишке о том, как ровно и сильно бьется красно-белое, упрямое сердце их железнодорожной команды.
Глава 3. Новая жизнь
Ноябрь 1956 года. Москва.
Зима в том году обрушилась на столицу рано, зло и абсолютно бескомпромиссно, словно пытаясь заморозить сам ход времени. Уже в первой половине ноября тяжелое, набрякшее свинцом и сыростью московское небо прорвалось густым, колючим снегом. Он падал отвесно, тяжелыми хлопьями, которые мгновенно заковали улицы, крыши домов и трамвайные пути в непробиваемый ледяной панцирь. Порывистый, режущий ветер с замерзающей Москвы-реки выдувал последние остатки осеннего тепла из подворотен, заставляя редких ночных прохожих глубже прятать лица в поднятые воротники тяжелых драповых пальто и ускорять шаг, переходя на неуклюжую рысцу.
Иван сидел на жесткой, выкрашенной облупившейся белой краской деревянной банкетке в гулком, уходящем в перспективу коридоре знаменитого родильного дома имени Грауэрмана на Арбате. Стены здесь были до половины выкрашены бледно-зеленой масляной краской, на которой тускло отсвечивали редкие лампочки в проволочных плафонах. На Иване был всё тот же парадный двубортный пиджак, под который он еще дома, в спешке, наскоро пододел толстый шерстяной свитер крупной вязки. В коридоре стоял густой, специфический, ни с чем не сравнимый больничный запах: ядреная, бьющая в ноздри смесь хлорной извести, едкого хозяйственного мыла, карболки и чего-то неуловимо-тревожного. От этого запаха во рту пересыхало, язык становился суконным, а сердце начинало биться неровными, рваными, болезненными толчками где-то у самого горла.
Он был в этом чистилище не один. Напротив, сгорбившись на такой же неудобной банкетке и намертво зажав между острыми коленями потертую кроличью шапку-ушанку, сидел совсем молодой паренек, судя по виду и курточке — студент Бауманки или недавний выпускник ремесленного училища. Паренек мелко, безостановочно дрожал, беззвучно шевеля бескровными губами, словно повторял перед строгим экзаменатором формулы сопротивления материалов, пытаясь хоть как-то отвлечься от происходящего за закрытыми белыми створками.