Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 83)
Гости улыбались — им было приятно, что Татьяна радуется тому, что они пришли, и подарку, и огорчается, что они так быстро должны уехать, и не знает, что еще поставить на стол. «Я вам на дорогу бутерброды сделаю». Вдруг она остановилась, словно с разбегу.
— А откуда вы мой адрес узнали?
Антонина Трофимовна не ответила и поглядела на мужа. Он тоже молчал.
— Расскажи уж, — попросила Антонина Трофимовна.
— С мужем твоим виделся, — медленно сказал лесник. — И не собирался, да пришлось. — Он словно раздумывал еще, рассказать Татьяне или нет, потом поднял глаза — взгляд у него был хмурый. — Да, довелось тут встретиться по одному нехорошему делу, и слава богу, что все обошлось...
— Да не томи ты ее, — сказала Антонина Трофимовна и повернулась к Татьяне. — Разве он тебе ничего не писал?..
...Ориентировка поступила на заставу во вторник. Она была краткой: из нее явствовало, что двое неизвестных могут появиться на этом участке границы.
К вечеру пришло распоряжение на усиленную охрану границы. Значит, в штабе узнали что-то такое, чего еще не знали здесь. Такие приказы зря не даются. Салымов и Дернов срочно перекроили график нарядов, собрали сержантов и снова как бы проиграли с ними направления поиска, взаимодействие, сигнализацию... Дернов нервничал. За все семь месяцев, что он служил здесь,
— Вы бы отдохнули, Владимир Алексеевич, — сказал он. — Ведь это, знаете, как получается? То ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет. У нас участок — несколько километров, а вся граница ох как велика! Вы когда-нибудь выигрывали по лотерейному билету?
— Нет.
— Ну вот, и я нет. А когда покупаете, небось думаете — обязательно будет «Волга» или, на худой конец, холодильник.
— Вы полагаете, во мне сейчас поселилась точно такая же надежда? — резко спросил Дернов. — Вы, значит...
Салымов перебил его.
— Я хочу, чтобы вы были спокойны, Владимир Алексеевич. У вас, извините, красные пятна на лице. Идите и отдыхайте. Все.
Это был уже приказ, и Дернов не имел права спорить.
Он лежал на своем диване, курил, стряхивая пепел в пустую стеклянную банку, и думал, что в чем-то Салымов прав: граница большая, и вообще ничего не известно толком об этой парочке.
Мысленно он видел всю границу, пришедшую в скрытое, невидимое постороннему глазу движение. И сегодня, и завтра, и послезавтра, и кто знает, сколько еще дней люди будут недосыпать, мерзнуть в густых ельниках, до рези, до боли в глазах всматриваться в темноту. Конечно, зимняя темнота — не наш союзник; наш союзник — снег, контрольные лыжни, сигнальная система и... и уж никак не это раздражающее, непонятное спокойствие Салымова, с его явной надеждой «авось не у нас, авось пронесет».
Он пробовал было читать — три тома любимого Татьяниного Диккенса взял две недели назад, да так и не открыл ни разу, — пробежал глазами первые строчки и закрыл книгу, удивившись тому, что прочитал. — «Итак, факты — вот что мне нужно... Факты — единственное, что нужно в жизни.... Держитесь фактов, сэр!» Он усмехнулся: и роман-то называется не как-нибудь, а «Тяжелые времена». Тетерев Терентий, казалось, готов был слететь к нему. Татьяна улыбалась со стены — был ветер, он растрепал ей волосы, солнце било в глаза, и Татьяна щурилась, придерживая волосы рукой. «Держитесь фактов, сэр!» Сейчас был только один факт: где-то двое неизвестных, возможно, пойдут через границу...
Он попытался представить себе тех двоих. У границы сплошное бездорожье, глубокий снег. Значит, они должны появиться на лыжах. Ну, раздобыть лыжи дело нехитрое, в конце концов можно купить за наличные в магазине. И продукты тоже. И водку, потому что греться им больше нечем, они не станут разводить костры. Дернов усмехнулся: водка может оказаться нашим союзником. После нее не то дыхание на лыжне. А если им придется стрелять — не тот глаз и не та рука. «Держитесь фактов, сэр!» — Диккенс, «Тяжелые времена», страница первая. Хорошо было Диккенсу, нам бы его заботы!
Какая сейчас погода в Ленинграде?
Они могут подойти близко, прежде чем их обнаружат. Этим людям уже нечего больше терять, они способны на все. Может быть, у них не один наган.
...А если бы я тогда попросил Татьяну не уезжать — послушалась бы она или нет? Возможно, я сам виноват в том, что не остановил ее. Иногда людям даже приятно, когда их убеждают и уговаривают, а я не уговаривал, и она могла подумать, что мне все равно. Конечно, ей надо отдохнуть. Прожить здесь полгода без всяких привычных радостей — и то много. Я сам должен был понять это раньше...
А чего я, на самом деле, волнуюсь? Участок перекрыт, машины на ходу, сам проверял. Надо будет объявить благодарность Саваофу, когда все это кончится и отменят усиленную. Раньше нельзя — от поощрения человек размякает...
...Оказывается, у Ершова есть кличка — Огонек. До чего же правильно и ласково! А ведь привык парень ходить, и теперь не придется тащить его на себе. Татьяна прислала какие-то учебники, теперь сидит и долбает: «The sun rises in the East»[4]. А оно, черт бы его побрал, еще вовсе не всходит. Четыре часа стоит какая-то сизая муть, а потом опять ночь.
В доме было накурено и душно. Дернов, накинув куртку, вышел на крыльцо. Ему показалось, что вдруг заложило уши ватой — стояла тишина, ни один звук не врывался в нее. Вдруг небо начало светлеть, на нем появились зеленые полосы, они образовали словно театральный занавес — яркий, праздничный, нарядный, и занавес колыхался, полосы перемещались, потом начали меркнуть. Жаль, подумал Дернов, Татьяна не увидела полярного сияния.
Салымов думает, что я сплю — что ж, не буду торопиться. Теперь мое дело простое — ждать. Ждать, когда пойдут те двое, ждать писем от Татьяны, ждать двадцати ноль-ноль, а ведь это самое паршивое дело — ждать. И так с самого детства. Когда мы играли в саду, а за забором проходили взрослые, мы смотрели, не к нам ли идут? Не мой ли отец, не моя ли мать?... Мы еще надеялись на что-то тогда и не понимали, что вовсе не ко всем приходят матери и отцы...
Он вглядывался в темень, словно пытаясь проникнуть через нее взглядом, но она плотно сомкнулась там, за забором заставы, и взгляд растворялся в ней, тонул, — ему не за что было зацепиться...
Часовой доложил с вышки, что к заставе идет лесник, и Салымов приказал дежурному открыть ворота. Через окно Дернов видел, как лесник что-то объясняет дежурному, и по одному тому, что сержант, оставив лесника у ворот, побежал к заставе, понял — вот
— Лесник видел следы к границе.
Дернов обернулся.
Салымов медленно, очень медленно поднялся из-за своего стола и начал бледнеть.
— Давайте тревогу, — сказал он каким-то не своим, сдавленным голосом. Какую-то секунду Дернов стоял неподвижно, словно еще не веря, что это может случиться — или долгое ожидание как бы пережгло его, — и лишь тогда, когда по заставе разнеслись резкие, прерывистые звонки, он пришел в себя. Потом он вспомнил только одно: и у него тоже голос был не свой, ему пришлось выталкивать из себя слова.
— Я пойду, товарищ капитан?
— Иди, — тихо сказал Салымов. — Только я тебя очень прошу... Они вооружены, помнишь?
— Да.
— Связь держать постоянно.
И только после этого снова медленно снял телефонную трубку — звонить в комендатуру. У него — да и у Дернова тоже — не было сомнений, что это
Дернову казалось, что время идет слишком медленно. Пограничники уже выстроились, машины вышли из гаража. Волнение передалось и собаке — Рой лаял остервенело, вздрагивая всем своим огромным, мощным телом. А надо было еще установить и передать в комендатуру квадрат, где лесник нашел след, — и Дернов досадливо поторапливал лесника, когда тот водил по схеме участка своим заскорузлым пальцем: "...Озерко тут... Правее метров триста... По низу горушки... А, вот оно, озерко...»
Теперь можно было ехать.
Следы шли далеко от дороги, так что километров пять придется гнать на лыжах. Уже в машине Дернов спросил лесника:
— Двое?
— Двое. След в след шли, но второй все-таки сбивался. Особенно на подъемах.
Дернов кивнул. На подъеме второй след всегда заметней, чем на спуске или ровном месте.
Он прикинул расстояние от заставы до следов. По снежной целине займет времени... А мы пойдем по лыжне все-таки. Судя по направлению движения, они выйдут к тому месту, где расположился прапорщик со своей группой. Если метнутся влево — встретят соседи. Через час с небольшим будет вертолет, высадит вторую группу преследования.
— Можно курить, — сказал Дернов и вспомнил, что сигареты остались там, на столе в канцелярии. — Кто богат?
Ему протянули сразу несколько пачек. Все «Памир». Он закурил, закашлялся — дым был едкий, — кто-то засмеялся:
— Это с непривычки, товарищ лейтенант! «Памир» — штука серьезная!
Он обернулся и сказал:
— Настоящий Памир еще серьезней. Я там стажировку проходил. Знаете, что там нет команды «бегом»?
— Везет же людям! — сказал Линев.
— Тебе и там не повезло бы, — сказал Дернов. — На Памире, если хотя бы сто граммов выпьешь, — с кислородной маской откачивают.