Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 82)
Как видишь, новостей у меня немного. У тебя должно быть больше. Но ты не пишешь вот уже десять дней.
Вернулась жена капитана. Ты бы видела, какой он ходит счастливый! Мы со старшиной перекинулись и решили дать ему отгул на три дня. Справимся как-нибудь сами. Теперь обедаю в столовой один. У повара период депрессии, каждый день готовит «макаронные изделия» с тушенкой, но я с завтрашнего дня буду брать его с собой: пробежит двадцать километров на лыжах и, глядишь, депрессия кончится, а с ней и «макаронные изделия».
ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ: «Здравствуйте, уважаемая Татьяна Ивановна! Пишут Вам члены Вашего бибсовета ефрейтор Линев и рядовой Ершов. Адрес нам оставил Ваш отец, когда гостил у нас и просил писать, если что-нибудь понадобится. Передайте ему наш большой и сердечный пограничный привет и самые добрые пожелания в работе и личной жизни. Пишем же мы Вам вот почему: несколько наших ребят решили в личное время позаниматься, чтоб не забыть школьный материал. Кончится служба, некоторые пойдут учиться. Очень большая к Вам просьба — достаньте учебники по этому списку, и когда будете возвращаться, мы Вас встретим, чтоб не тяжело было нести.
У нас все в порядке, библиотека работает. Товарищ лейтенант взял сразу три первых тома Диккенса, но читать ему, наверно, некогда. Как ни посмотришь, он все время здесь, на заставе или на границе...»
ПИСЬМО ПЯТОЕ: «...Наконец-то получил от тебя первое письмо: оно шло пять дней. А уже прошло больше двух недель, как ты уехала — целых семнадцать дней.
Прочитал я, что ты написала, и огорчился, конечно, очень. Наверно, ты по-своему права, но вряд ли кто-нибудь имеет право претендовать на полную непогрешимость во мнениях. Давай разбираться по порядку.
Ты пишешь, что я на заставе один, дома — другой. По твоей логике, я должен ставить тебя по стойке «смирно», налагать взыскания за невымытую посуду и так далее. Постараюсь объяснить еще раз: мне поручено делать из порой расхлябанных, несобранных людей настоящих солдат, которым можно доверять, на которых можно положиться. Поглаживанием по головке тут многого не добьешься.
Ты упрекаешь меня в том, что я не вижу в каждом из них личность. Наверно, так действительно случилось на первых порах, когда, оставшись один, без Салымова, завернул слишком круто. Но ты — человек сугубо штатский. В нашем же деле успех обеспечивают не отдельные личности, а коллектив — прости уж, что пишу тебе такие громкие слова! Но это действительно так. Каждая отдельная личность может тянуть в свою сторону, армия же строится по другому принципу, Танюша. Я посвятил свою жизнь военной службе и не могу, как бы ни уважал отдельную личность, не подчинять ее интересам дела, интересам коллектива. Кажется, это начинает понимать и наш добрейший Салымов. Вчера твой любимец Линев ездил в поселок, к врачу, и решил, что Салымов на радостях от приезда жены простит ему выпивку. Я пришел в канцелярию, когда он уже разговаривал с Линевым, так что свое слово сказать не пришлось. От Линева пух и перья летели. Я впервые видел Салымова таким. Скажешь, что дурные (в данном случае — мои) примеры заразительны? А ведь для Линева эта выпивка была как раз, с твоей точки зрения, проявлением личности!
Да, наверно, я был тогда не прав с Евдокимовым (помнишь, когда ты за него звонила в Липецк?). И много раз тоже бывал, наверно, излишне крут. Но ты ничего не знаешь о том, что я успел сделать. Главное — появился хороший ритм в службе, и теперь по любой «сработке» ребята не появляются на границе с высунутыми языками и дыханием, как у паровоза.
Ты пишешь, что не хочешь быть домашней утешительницей после всех моих служебных неприятностей. Но при этом забываешь, что я не маленький мальчик и в утешениях не нуждаюсь. Как всякий человек, я нуждаюсь в моей хорошей жене, в ребенке — в своем доме. Ведь как это просто. Зачем же все усложнять?
Я не тороплю тебя. Хочешь жить в Ленинграде — поживи в Ленинграде, подумай, успокойся. Мне, конечно, не очень легко на пару с Терентием, который пялит на меня желтые глаза со шкафа. Но я готов ждать тебя сколько понадобится...
...Дописываю это письмо на следующий день. Я ничего не могу рассказать тебе, Танюша, но сегодня у меня счастливый день. Впервые в жизни я понял, что сделал по-настоящему большое дело и не зря живу и работаю здесь. Когда увидимся — расскажу подробней...»
С утра Татьяна ходила в отдел кадров Ленкниготорга — подала заявление, заполнила анкету, оставила диплом, — ей сказали, чтоб она зашла завтра. В центральных магазинах, правда, мест нет, придется ездить в Купчино. Она согласилась, хотя это значило терять полтора часа в день на дорогу.
О том, что она поступает на работу, Татьяна не написала Дернову. Даже отцу не сказала ни слова, наперед зная, что он будет возражать: зачем это тебе надо, не проживем без твоей зарплаты, что ли, я в месяц сколько выгоняю, да и муж будет присылать... Ей уже трудно было сидеть дома или ходить с Валькой в театр — сбегали два раза и больше не хотелось.
У отца была дальняя ездка. Татьяна позвонила в магазин, Вальке, и попросила ее прийти.
— Если можешь, останься ночевать. Я уже не могу быть одна.
В тот вечер она рассказала Вальке все.
— Погоди, — сказала Валька. — Ты его любишь все-таки или нет?
— Все как-то странно. Я слушаю себя, слушаю и ничего не могу понять. Тогда, летом — помнишь, на Неве, — начался какой-то угар. Все произошло так быстро, что я даже не могла опомниться. Ты не представляешь себе, что такое застава! И день и ночь одна...
— Может, у тебя было слишком много времени, чтобы думать о себе и о нем?
— Конечно. Но дело не в этом. Я его начала узнавать
— Можно. Можно знать человека два года, три, и все равно ошибиться. Можно знать один день и... Ты подумай, Танька: все ли правильно в тебе самой?
— Буду думать, — покачала головой Татьяна. — У меня опять очень много времени. Но я хочу, чтобы и он тоже подумал... Вот. — Она принесла дерновские письма. — Послушай. «Поглаживанием по головке ничего не добьешься...», «Не имею права втолковывать простую истину елейным голосом...», «Я резок и нетерпим. Прости уж, но таким и останусь...» Ну, как?
Валька протянула руку. Можно ей прочитать все? Татьяна отдала ей листки бумаги — конечно, читай, а я пока постелю на отцовском диване. Она не сразу расслышала, что Валька всхлипывает, и обернулась. Валька плакала, и Татьяна испуганно бросилась к ней.
— Не надо, — сказала Валька, вставая. — Как же ты ничегошеньки не поняла? Я не останусь. Тебе действительно надо побыть одной.
— Как хочешь, — холодно ответила Татьяна.
Когда Валька ушла, она сунула письма в ящик стола. Конечно, Валентина пустила слезу потому, что у самой нет никакой личной жизни. Вон Ирина — даже она со своей бонбоньеркой и «Жигулями» — и та позавидовала. Татьяне казалось, что в таком отношении к мужчине было что-то дремучее, древнее: только был бы, а там уж и стерпеть можно, и где надо не надо глаза закрыть...
Она распаляла себя — против Вальки, против Дернова, против самой себя, наконец, потому что чувствовала, что сегодня была несправедлива. Она выбирала и читала из дерновских писем то, что было выгодно ей, что соответствовало ее настроению и, быть может, в какой-то мере оправдывало в ее собственных глазах этот поспешный отъезд, почти побег.
Заснуть она не могла. Час был еще не поздний, около десяти, — она снова оделась. Надо пройтись, устать, замерзнуть немного на слякотной улице — будет легче. Она спустилась по лестнице. Внизу, на первом этаже, света не было: лампочка то ли перегорела, то ли ее разбили мальчишки. Кто-то стоял там и чиркал спички, разглядывая номера квартир.
— Вы не скажете, где тут будет двадцатая?
— Я из двадцатой. Вы к кому?
Снова загорелась спичка. В желтом, неверном, колеблющемся свете показались два лица — мужское и женское.
— Танюша? — спросила женщина.
Ахнув, Татьяна бросилась к ней: господи, да откуда же вы! Только подумать — могли бы разминуться. Она целовала Антонину Трофимовну и слышала, как довольно посмеивается Михаил Евграфович.
Надо было поставить чайник, накрыть на стол, и она едва успевала расспрашивать — когда приехали, что нового и вообще... Михаил Евграфович засмеялся:
— У нас все новое.
— Мне муж писал, — сказала Татьяна, опомнившись. — Значит, вас надо поздравлять?
И снова прижалась к Антонине Трофимовне.
Нет, они зашли ненадолго. У них часа два свободного времени до поезда на Свердловск. Почему Свердловск? — не поняла Татьяна. Михаил Евграфович сдержанно засмеялся:
— Везет со своей родней знакомить. А я этих городов хуже лешего боюсь. Посмотрит на меня ее родня и подумает — ну и откопала себе лесовика!
Он был в новехоньком, колом сидящем на нем костюме и, должно быть, чувствовал себя в нем как в рыцарских доспехах: жестко, непривычно и неудобно. Татьяна заметила, что он с любопытством, быстро осмотрел комнату — это был взгляд человека, не знакомого с городской жизнью.
— А про подарок-то и забыли! — всплеснула руками Антонина Трофимовна.
— Я его в сенях оставил, — смущенно сказал Михаил Евграфович.
— Тетерев, — сказала Татьяна.
Там, в свертке, лежали две тетерки — не чучела, а настоящие.