Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 81)

— Я все-таки не понимаю... — сказала Татьяна.

— Когда я успела или как смогла? — перебила ее Ирина. — Перестань, пожалуйста! В каждом из нас сидит свой кусочек гнили. Как видишь, я тоже соображаю, что это не очень-то нравственно и что нас учили совсем другому. Почему ты ничего не ешь?

— Не могу. По некоторым причинам...

Ирина догадалась.

— Когда же ты...

Татьяна пожала плечами:

— Наверно, в конце лета... Послушай, Ирка. Ты не думаешь, что потом тебе будет плохо, очень плохо?

— Стараюсь не думать, — усмехнулась она ярко накрашенным ртом, а глаза — знаменитые Иркины глаза, из которых всегда сыпались черти, — оставались грустными и усталыми. «Словно потухшие», — подумалось Татьяне. — Во всяком случае, детей у меня, наверно, уже не будет.

Она заказала еще и выпила еще; напрасно Татьяна пыталась остановить ее. Жалость проходила. Татьяна думала, что же ей делать — вот сегодня, сейчас, — куда бежать, с кем говорить, чтобы Ирка снова стала Иркой, и вдруг с отчаяньем поняла, что уже ничего невозможно сделать. Она поняла это после того, как Ирина, откинувшись на спинку стула, сказала чуть нараспев:

— Жаль, что ты такая... Как бы ты могла жить со своей-то фигуркой да личиком!

— Перестань! — резко сказала Татьяна, но та только рассмеялась.

— Нет, ты тоже умеешь хватать судьбу за хвост. До сих пор не могу понять, как ты, тихоня, окрутила своего лейтенанта? До чего хорош был лейтенантик! Он и сейчас такой же?

Она поддразнивала, нарочно сердила Татьяну, ей нравилась эта игра.

— Мы тогда все очумели от неожиданности. Танька — и вдруг нате вам! По всем статьям я должна была захороводить того лейтенантика. Забыла — как фамилия твоего мужа?

— Дернов, — нехотя ответила Татьяна.

— А, ну да, Дернов. Дер-нов! И жила бы за тридевять земель. Ни такси, ни «Бакы», ничего... Рожала бы себе на здоровье... — Ее развозило от выпитого. Татьяна подумала: сейчас она заплачет — у Ирины начал срываться голос. — Ты, конечно, счастливая. Почему ты, а не я? Да потому, что мечтала о своем принце, а принц оказался вот с таким брюхом и плешью с тарелку. О, господи! Я же для него тоже вроде красивой вазы в доме, — думаешь, не понимаю? Когда ваза надоест или начнет занимать слишком много места, ее снесут в комиссионку. Не хочу!

Это был поток слов, порой бессвязных, но мало-помалу к Татьяне снова начала возвращаться жалость. Ну, запуталась, ну, вильнула не туда, денежной жизни захотелось девчонке, без забот и хлопот — все это еще может пройти, забыться, будто и не было вовсе.

— Послушай меня, — мягко сказала она. — Ты же сильная. Брось все, сразу, уходи, уезжай. Нам же с тобой еще очень мало лет. Все может быть по-настоящему. Честное слово.

— Когда-нибудь убегу, — кивнула Ирина. — А пока все знаю. Все понимаю, а сама пальцем не хочу шевельнуть. О, господи! Да я бы на твоем месте...

— Что на моем месте?

— Мне бы твоего Дернова, — тихо, почти шепотом сказала Ирина. — Я бы возле него как привязанная сидела. Ладно! Сейчас я расплачусь, схвачу такси и поеду в бонбоньерку — спать, потому что вечером снова гости, и я должна улыбаться, чокаться, а потом...

Ее передернуло от одной мысли, что будет потом. Уже выходя, она сказала:

— Знаешь, как хочется реветь? Ужас как! А нельзя — краска потечет. — Она усмехнулась. — Ну что ж ты не назначаешь мне следующего свидания.

Татьяна не ответила. Помочь Ирке, конечно, нельзя уже ничем. Так надо ли встречаться еще раз?

— Вас поняла, — сказала Ирина. — Может быть, ты права. А я все-таки была рада встретиться с тобой. И покрасовалась, и себя пожалела. Чао, счастливая беляночка-северяночка!

ПИСЬМО ПЕРВОЕ: «Дорогая моя Танюшенька! Вот уже целый день, как тебя нет. В доме пусто, хотя и тепло. Кто-то из солдат натопил печку. Подозреваю, что по просьбе старшины, благо двери у нас не закрываются. И все равно пусто. Как видишь, я начинаю скулить уже в первый день.

Но вместе с тем, я все время думаю, почему ты так поспешно уехала? По-моему, у нас не было ни ссоры, ни даже обыкновенной семейной сцены. Очевидно, ты немного устала. Трудно быть все время одной да одной. Ничего, отдохни в Ленинграде, сколько тебе захочется. Только обязательно пиши мне о себе, как себя чувствуешь, что делаешь. Сегодня на заставу привезли почту, и я уже ждал твоего письма, хотя, конечно, глупо было ждать, и раньше чем через неделю писем не будет.

Я очень хочу, чтобы ты подумала сама и написала, что же во мне тебя не устраивает. Сейчас я вспоминаю все наши разговоры и твои упреки в том, что я жестокий человек с другими. Но разве ты не видишь, что я жесток прежде всего к самому себе, хотя бы начиная с выбора профессии? Да, я не устану повторять, что военная служба вообще, а наша — в особенности, требует всего человека целиком. И когда я вижу, что кто-то этого не понимает, я не имею права оставаться равнодушным или втолковывать эту простую истину елейным голосом. Ведь от того, как человек относится к своему делу, в конце концов зависит вся общая жизнь. Вот поэтому я «резок и нетерпим». Прости уж, но таким и останусь. Никаких перемен в другую сторону обещать не хочу и не могу.

Вчера поздно вечером, наверно уже из дома, позвонил полковник Шарытов и сказал, что ты к поезду успела и благополучно уехала, а потом начал объяснять, что обычно молодые жены офицеров начинают тосковать через полгода и что это как кризис во время болезни: наступит и пройдет. Как я понял, он говорил это мне в утешение или оправдывал тебя. У вас был по дороге какой-нибудь разговор? Поделись, если не секрет.

Как бы там ни было и что бы там ни было, есть и остается одно. Я люблю тебя, очень люблю, Танюша, и ты это прекрасно знаешь. Тут я тоже неизменен, как и во всем другом. Хорошо, если ты поймешь это до конца...»

ПИСЬМО ВТОРОЕ: «...Наверно, будущих чемпионов Олимпийских игр по лыжам в беге на длинные дистанции надо искать среди пограничников. Сегодня мы ушли с утра и вот только что вернулись. Ребята ходят уже лучше, хотя пар от них все-таки идет. Капитан Салымов принял одно мое предложение, вот и приходится мне самому «внедрять» его. Зато повар оставил нам из расхода такой обед и ужин, что за ушами трещало.

Капитан озабочен: через несколько дней наконец-то возвращается его жена, и дома у него по такому случаю идет великая уборка. Я зашел к нему и тоже помог — переставлял мебель. Получилось, по-моему, лучше, уютнее, что ли, хотя я в этих вещах ничего не смыслю. Капитан просил передать тебе самые горячие приветы.

Как я живу? Дома бываю редко, да и не тянет. Нашел в шкафу коробку твоих конфет, а тут был день рождения у Ершова, и я отдал эту коробку ему и сказал, что от тебя. Так что вернешься — не подведи и не уличи меня в этой маленькой лжи. Сколько я понимаю, от этой коробки за минуту остались рожки да ножки, и мне одна штука тоже досталась.

Начал ходить к дизелистам — надо изучить дизель. Перемазываюсь весь и отмываюсь керосином. Так что дома у нас стоит соответственный запах. Салымов зашел за гвоздями, принюхался и сказал, что летом к нам ни один комар не рискнет залететь.

Знаешь, странная вещь! После того разговора с ним я как-то здорово успокоился. Должно быть, надо было все выговорить, и когда на душе ничего не осталось, все стало спокойнее. Тем более, сейчас мы с ним два «холостяка», сидим в столовой за одним столиком.

Писем от тебя пока нет. Если придется поехать в поселок, заеду на почту к твоей Антонине Трофимовне и позвоню тебе — заодно и познакомлюсь и погляжу на твою подружку.

Кстати, вчера на заставу приходил Михаил Евграфович, спрашивал о тебе и огорчился, что не застал. Принес тебе подарок — чучело тетерева. Здоровенная штука! Я поставил его на шкаф и теперь все время, как проснусь, здороваюсь с ним: «Здравствуйте, Терентий, как вам почивалось?»

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ: «...Мне не повезло. Ездил в комендатуру, и на почту зашел, и Ленинград дали быстро, но подошла твоя соседка и сказала, что никого нет дома. Загуляла, Танюшка? Смотри, жена! Тебе-то лучше, ты знаешь, что я здесь не загуляю.

Все это, конечно, в шутку. Я спокоен за тебя, родная. Только очень и очень береги себя — знаешь, для чего...

У меня все по-прежнему. Служба есть служба. Конечно, малость устал и начинаю подумывать об отпуске, но обещаю тебе на весь отпуск наняться в няньки. Обязуюсь стирать пеленки, таскать воду для мытья и пр., что положено. Как-то еще не совсем верится во все это. Заглянул тут к Коробовым, посмотрел на их сына Наташку, но взять на руки побоялся. Еще нажмешь нечаянно как-нибудь не так... Она очень похожа на отца, только усов и не хватает. Интересное существо.

Пока ждал разговор с Ленинградом, решил познакомиться с Антониной Трофимовной. Оказывается, девчонка, которая работает на почте, вовсе не Антонина Трофимовна, а какая-то Люда. Твоя подружка ушла в отпуск и, как сообщила Люда, переехала к леснику. Вот так-то!

Знаешь, я тут здорово разорился! Заглянул в «смешторг» (смешной торг) и вдруг увидел кофейный прибор. Не знаю, понравится ли тебе, но я его все-таки купил. Пусть будет как в лучших домах Европы. Продавщица уговаривала меня взять для тебя какие-то югославские туфли, но я ведь не знаю, какой у тебя номер. Этот недостаток в семейном образовании надо будет ликвидировать.