Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 72)
— Не очень.
Татьяна кивнула.
— А будете приезжать в Ленинград как на праздник. Бегать с утра до вечера по Эрмитажу, доставать через знакомых билеты в театры, до рассвета болтать с подругами — это так и будет. Чем больше скучаешь по чему-то или кому-то, тем больше радости от встречи. Честное слово... — Она помолчала и добавила:
— Немного побаиваетесь? Только честно.
— Конечно, — отвернувшись, сказала Галя. — А вам разве было не страшно? От Ленинграда, от подруг, от родителей...
— У меня только отец. Честно говоря, поначалу они с Володькой... Ну, не сошлись характерами, что ли.
— Нет, — качнула головой Галя, — мои Сережку любят. Он у них с детства любимчик. Я даже ревновала родителей к нему. Пойдемте гулять. Трудно сидеть в четырех стенах...
Они вышли.
— Кстати, о родителях, — сказала Татьяна. — Мой отец приехал через три месяца. Затащить его сюда было ох как трудно, но он все-таки приехал.
...Конечно, он выбрал не очень-то хорошее время для приезда: с утра лил и лил дождь, и Татьяна думала, что такая погода кому угодно испортит настроение — не то что отцу. Но, видимо, есть бог у отпускников: едва отец приехал, дожди прекратились, и осень стояла ясная, солнечная, хотя и холодная.
Дернов не смог встретить тестя: на станцию за ним поехала Татьяна. Конечно, думала она, отец может обидеться на то, что Дернов не поехал встречать. С другой стороны, так даже лучше, они смогут наговориться дорогой. Но, конечно, никаких жалоб, никаких слов о Дернове: все хорошо, я счастлива, жизнь налаживается, у меня отличный муж, я не ошиблась... Все это она обдумала дорогой.
...Отец то и дело оборачивался на нее. Татьяна видела его испытующий, изучающий взгляд, будто он не поверил тому, что все хорошо, и сейчас пытался увидеть по ее лицу, как ей живется на самом деле. Но Татьяна была весела — ей и впрямь было радостно от того, что отец приехал: ну, чуть похудел за эти месяцы — было много работы, чуть постарел, пожалуй (она тоже заметила это сразу), — должно быть, все-таки волновался за нее. Татьяна прижалась к его плечу.
— Как хорошо, что ты приехал...
— Ну-ну, — сказал отец. — Не раскисай, пожалуйста.
Татьяну не обманула эта ворчливость. Она была наигранной. Просто отец не любил никаких сантиментов.
Она увидела и другое. На отце был новый костюм и на пиджаке — два ряда ленточек: «Отечественная война» второй степени, Красная Звезда, «Знак Почета» и медали. Никогда раньше отец ленточек не носил, а ордена и медали надевал лишь на торжественные вечера, в День Победы. Значит, готовился к этому приезду. И рубашка — белоснежная, и галстук — тоже никогда не носил галстуков, терпеть их не мог и почему-то называл «гаврилками». А сейчас приехал и с ленточками, и при галстуке.
— Так все-таки, как ты живешь? — тихо спросил он, покосившись на затылок водителя.
— Чудак ты, папка! — засмеялась Татьяна. — Увидишь сам.
— Я не о квартире говорю и не об огороде. — Он старательно избегал называть зятя.
— Увидишь, — спокойно сказала Татьяна. — Только... Я очень тебя прошу, папа... К сожалению, у вас обоих крепкие характеры.
— Вот как! — усмехнулся Одинцов. — Это, конечно, ты выяснила уже после загса? Что ж, не так-то плохо иметь крепкий характер, дочка. Но о его характере ты мне ничего не писала. Почему бы это?
Татьяна ответила не сразу. Ей не хотелось лгать, но она не могла сказать правду.
— Я хочу, чтобы ты разобрался в нем сам, без меня. В конце концов, я ведь могу быть пристрастной. Говорят, когда любишь, не замечаешь недостатки того, кого любишь.
— Значит, у него есть недостатки? — сказал отец.
— Конечно, у кого их нет. — Надо было как-то переводить разговор, и она сказала: — Кстати, он приготовил тебе удочки, две штуки. Я знаю такие места...
— Посмотрим, — перебил ее отец. Он напряженно думал о чем-то, и Татьяна испугалась, что вот сейчас отец скажет шоферу: «Поворачивай», — и вернется на станцию. Тогда она заговорила торопливо и сбивчиво: у них приготовлен к встрече дикий гусь и пирог из
— Значит, коньяк? — усмехнулся Одинцов. — Ну что ж, выпьем под гуся.
Нет, подумала Татьяна, он просто сам готовится к этой нелегкой встрече. Он уже смирился с тем, что дочь стала Дерновой и отошла от него, Теперь ему надо сделать еще один шаг, едва ли не самый трудный. Дернов для него по-прежнему чужой, совсем чужой. Как же надо было пересилить себя, чтобы поехать в дом к чужому человеку! Ведь он вправе сердиться — да что там сердиться! Ненавидеть должен Дернова за то, что он как бы ограбил его. Конечно, отцу нелегко. Но про коньяк она, кажется, сказала удачно: отец не прочь выпить, и такое внимание, видимо, пришлось ему по душе.
Наконец-то он спросил:
— Ну, а сам-то почему не приехал?
Она ждала этого вопроса.
— Так ведь граница... Верно, Костя?
Водитель, деликатно молчавший всю дорогу, откликнулся немедленно.
— Факт, Татьяна Ивановна. Товарищ лейтенант вчера заступил — сутки отдай и не греши. — Он обернулся, сияющий от того, что его спросили и он смог наконец-то поговорить. — У нас, если человек на службе, хоть сам бог Саваоф приезжай — не встретят.
— Ты лучше на дорогу гляди, Саваоф! — сердито сказал Одинцов. — Чего это у тебя стучит?
— Два дня стучит, — охотно откликнулся водитель. — А посмотреть некогда. У нас машина все время бегает. Коробку скоростей перебрать надо бы — а когда? Мне и так уже от товарища лейтенанта «фитилей» было...
— Он же у вас по политчасти, — сказал Одинцов.
— Какое там! — махнула рукой Татьяна. — Все сам да сам. Третьего дня вернулся с границы — смотреть страшно. Мокрый до нитки и на сапогах по пуду грязищи.
— Так ведь служба, Татьяна Ивановна, — снова вступил в разговор водитель. Это был тот самый Костя Ломакин, который летом вез Дерновых на заставу. Сейчас Костю словно прорвало. — Вот ежели бы вы в Крыму служили — совсем другое дело. Или в Молдавии. Даже на Кавказе. А у нас Заполярье как-никак под боком. Тут не заскучаешь.
— Вот что, Саваоф, — сказал Одинцов. — Я сам твою телегу посмотрю, если тебе некогда. Хороший шофер сам не поест, не поспит, а машину в порядке держать будет. У вас сколько машин?
— Три, — сказала Татьяна. Отец кивнул.
Ее обрадовало, что разговор переменился, перешел на машины — а теперь до дома рукой подать, и говорить можно о чем угодно до самого приезда. Спасибо Ломакину — любит поболтать, а сейчас это как нельзя кстати.
— Значит, правильно тебе все-таки лейтенант фитили дает? — подавшись вперед всем телом, спросил у водителя Одинцов. Татьяна насторожилась. Слишком уж явно отец хотел узнать что-нибудь о Дернове не от нее. Ломакин, конечно, не осмелится сказать при ней что-либо такое, но он неожиданно ответил:
— Когда правильно, когда неправильно.
И замолчал, видимо поняв, что сказал что-то не то.
Одинцов тоже молчал. Молчал, смотрел на лес, на дорогу, курил, стряхивая пепел на ладонь, чтоб не пачкать в машине, и вдруг сказал — не Ломакину, а Татьяне:
— Если неправильно — это от молодости. У нас в запасном полку тоже был генерал с двумя кубарями... А как на фронт попали, все пошло путем...
Татьяна растерялась. Понял ли отец что-то? Догадался ли о чем-то таком, что она скрывала и в письмах и сейчас, в разговоре? Или почувствовал что-то?
— Он очень много работает, — сказала Татьяна. — Я его совсем мало вижу.
Это прозвучало как оправдание. Отец снова молчал, будто сводя вместе все то, что знал о своем зяте — незнакомом человеке, — чтобы при встрече, которая случится вот-вот, уже иметь о нем хоть какое-то представление.
Они не обнялись, не расцеловались: было короткое рукопожатие, вот и все. «Как доехали?» — «Хорошо». — «Располагайтесь, мойтесь, садитесь ужинать. Я сразу после боевого расчета приду». — «Мы подождем».
Одинцов даже не успел разглядеть его как следует.
Он ходил по квартире, ни до чего не дотрагиваясь, только оглядывался, словно бы снова и снова по вещам стараясь определить, как же на самом деле живет дочка.
— Мебель вся казенная?
— Нет. Эту «Хельгу» мы купили. Я же тебе писала...
Портрет матери на стене, над диваном... Знакомые вазочки — их Таня увезла с собой, — сейчас в них стояли неяркие полевые цветы. Несколько картинок — подарки знакомых студентов из Академии художеств: всё Ленинград — Инженерный замок, излучина Мойки с желтыми осенними тополями, Спас-на-крови, Чернышев мост... Все это он знал прежде, по той, прошлой Таниной жизни, а вот вещей Дернова не было. Совсем не было. Не успел накопить. Разве что только этот будильник принадлежит ему. Или купил уже вместе с Таней...
— Ну, как тебе у нас? — крикнула Таня из кухни.
— Ничего, — сказал отец. — Не в барахле дело. Это еще наживете. Я тебе подарок привез.
Он вынес на кухню картонную коробку, развязал веревку — там был дешевенький чайный сервиз, но Татьяна ахнула. Отец, довольно улыбался, и все равно незаметно, исподтишка следил за дочерью. Его не обманывала эта суетливость. Ему казалось (да нет, он был даже уверен в этом!), что Татьяна пытается что-то скрыть за своей суетливостью. И снова осматривал ее нынешнее жилье, словно стараясь найти ответ у вещей.