Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 74)
— Нет, — морщась от напряжения, ответил Дернов. — В детском доме еще... Шефы были... В пятнадцать лет научился баранку крутить... А потом, до училища, год на целине...
— Смазки надо добавить, — сказал Одинцов. — А потом?
— А потом уже в училище.
— Да, — сказал Одинцов, — простая еще у вас жизнь.
Дернов не ответил. Или не расслышал за работой, или не захотел отвечать. Одинцов повторил:
— Простая, я говорю, жизнь: школа, училище, теперь вот застава...
— Непростая, — сказал Дернов. — Простых не бывает. Даже если в ней не было войны, как у вас. И у них вон... — Дернов кивнул на солдат, которые выбегали из заставы и строились на физзарядку, одно голое плечо к другому. — У них тоже непростая. Сейчас хоть до пояса раздеться могут, а летом комарьё живьем сжирало. Распухшие ходили.
Одинцов покосился на зятя. Он не ожидал такой разговорчивости. Ему казалось, что Дернов немногословен. Значит, ошибся.
— Это хорошо, что вы жалеете солдат.
— Жалею? — переспросил Дернов. — Нет уж, Иван Павлович, жалеть не умею. Да и не нужна она, жалость-то. Восемнадцать или девятнадцать лет — возраст, когда человек уже в ответе за все.
Одинцов нагнул голову.
— А я вот жалею. Может быть, потому, что видел, как гибнут девятнадцатилетние.
Работу они закончили уже молча.
И потом, почти весь месяц, Одинцов словно подглядывал за Дерновым, дома или на заставе, на рыбалке или здесь, в гараже, где он хоть три часа в день да работал, перебирал редукторы, коробки скоростей, просматривал трансмиссии — и ему казалось, что мало-помалу начал разбираться в зяте.
Однажды вечером Дернов попросил его выступить перед солдатами. Одинцов поначалу отнекивался — оратор-де из меня никакой, да и о чем говорить-то? О том, как всякую всячину возим? Чего тут интересного? Погрузили, отвезли, заполнили накладную — и снова крути баранку. Дернов сказал коротко: «Нет, о войне». Ночь Одинцов проспал плохо, ворочался и думал, о чем он будет завтра говорить, вспоминал всякие истории, уже потускневшие в памяти, фамилии, даты — разволновался сам, разнервничался и несколько раз выходил курить на крыльцо.
На другой день свободные от нарядов солдаты собрались в Ленинской комнате и вскочили, когда Дернов и Одинцов вошли туда. Сразу за ними появился и начальник заставы — сел в сторонке, махнув рукой: начинайте. Дернов представил Ивана Павловича: «Участник Великой Отечественной войны... старший сержант... дошел до Вены... Орденом Красной Звезды, Отечественной войны и медалями...» Одинцов сидел, сжав под столом руки и опустив голову, и, когда Дернов кончил и раздались аплодисменты, поглядел на солдат.
Их взгляды были вежливы, любопытны — и только. Казалось, они заранее знали, о чем будет рассказывать им этот немолодой человек. Ну, три-четыре боевых эпизода... «Вот я в ваши годы...» И под конец — пожелание хорошо нести службу.
Одинцов обвел их глазами, будто собирая всех солдат вместе, и, положив руки на стол, спросил:
— Ну, так как жизнь-то у вас? Простая или непростая? А то я тут с вашим лейтенантом так и не договорил на эту тему.
Сначала все заулыбались и начали переглядываться — слишком уж неожиданным оказалось начало. Кто-то сказал: «Нормальная», — и Одинцов снова спросил:
— Что значит — нормальная? Дом вспоминаете? Тоскуете по девушкам? Значит, уже нелегко.
Он так и подбивал, так и вызывал их на разговор, но солдаты молчали, должно быть стесняясь и незнакомого человека и командиров. Первым это понял Салымов, встал и, проходя мимо Дернова, тихо сказал:
— Пойдемте, Владимир Алексеевич.
Дернов пошел следом за ним, досадливо поморщившись: зачем нужен этот разговор по душам, когда он просил рассказать о войне и сам хотел послушать — все-таки надо же хоть что-то знать о собственном тесте? Уже в канцелярии Салымов, садясь за свой стол, прислушался к голосам, доносящимся из Ленинской комнаты: слов было не разобрать, но голоса слышались — быстро же разговорились ребята! — и сказал Дернову:
— Знаете, у пожилых людей, по-моему, своя педагогика. Мы могли только помешать Ивану Павловичу. Потерпите уж, потом узнаем, о чем они там толковали.
— Это выступление было в моем плане политзанятий, — недовольно ответил Дернов.
— Ну, — вздохнул Салымов, — иной раз и простой разговор людям нужен, Владимир Алексеевич. Вы куда?
— Проверять наряды, — сказал Дернов, надевая плащ. Сегодня была не его очередь, а прапорщика. Но ему надо было пройтись как следует и успокоиться. Он продолжал злиться на тестя: что за домашняя беседа! Только самовара да кренделей не хватает на столе.
...Когда он вернулся, в окнах дома горел свет и Одинцов сидел за столом, заметно хмельной — перед ним стояла уже почти пустая бутылка водки — должно быть, привез с собой, больше взять неоткуда. Дверь во вторую комнату была прикрыта.
— Поздненько, товарищ лейтенант, — сказал Одинцов. — Я тебя ждал-ждал, да вот не дождался. А Татьяна спит. Разбудить?
— Не надо, — торопливо сказал Дернов, даже не заметив, что тесть назвал его на «ты».
— Выльешь со мной?
— Нет, спасибо.
— А я эту бутылку к отъезду, на прощание берег, да не сберег. Вспомнил сегодня своих дружков — вот и пришлось за память... Он поднялся и стоял перед Дерновым строгий, прямой, как судья, оглашающий приговор. — Ты понимаешь, какое тебе богатство предоставлено? Я не о Татьяне, лейтенант, я о ребятах этих. Ты видал, как офицеры над убитыми солдатами плакали? Или солдаты над офицерами?
Дернов обошел стол и взял тестя под руку. Нет, он не видел. Но сейчас пора спать. Одинцов вырвал руку. Да, конечно, он сейчас пойдет и ляжет. Но вот ты понимаешь, что
Очевидно, Татьяну разбудили их голоса, и она вышла, запахивая халатик.
— Так я и знала, — сказала она. — Обещал чуть-чуть, а выпил почти всю.
— Мне за их память пить не перепить, — сказал отец. — А я, между прочим, в отпуске. Иди спать, дочка. Мы с зятем поговорим малость.
Неожиданно обмякнув, он опустился на стул. Дернов грустно глядел на него: Татьяна рассказывала, что отец выпивал, случалось, крепко, — это началось после смерти матери.
— Пойдемте, Иван Павлович.
На подоконнике запела трубка, Дернов поднял ее и, выслушав дежурного, сказал Татьяне:
— Извини. Давай уж сама как-нибудь.
— Ты куда? — спросил Иван Павловия. — Нам потолковать надо. Простая у тебя все-таки жизнь или не простая?
— Не простая, папа, — сказала Татьяна. — Опять, наверно, сработка.
Одинцов не понял, что такое «сработка», но, когда Дернов ушел, сказал, будто оправдывая зятя:
— Ну, если сработка, тогда конечно... Ты держись за него, Татьяна. Он молодой, да ранний. Ты не знаешь, чем он меня взял? А я скажу. О солдатах заговорил — пожалел и тут же застеснялся. Строгость на себя начал напускать. Такой солдата будет беречь, будет! Вот за это и любят таких.
— Я его тоже люблю, папа.
— А ты не спи, когда его дома нет, — прикрикнул отец. — Муж пришел — его накормить надо. Он не с гулянки идет, а ты спишь.
— Хорошо, я буду ждать его.
— Вот так, — сказал отец и уронил голову на руки.
...Утром он снова говорил Дернову «вы» и прятал глаза, стесняясь, что был пьян и, возможно, наболтал лишнего. Пошел с Татьяной за грибами и уже в лесу спросил — не было ли вчера чего- нибудь такого.
— Ну что ты! — засмеялась Татьяна. — Все было хорошо. Только ругал за нерадивость меня и вовсю нахваливал Дернова. Обыкновенная мужская солидарность.
— Нет, — качнул головой отец. — Я тебе это напоследок хотел сказать, да лучше сейчас, если уж к слову... Мне он нравится. А почему — сам еще толком не знаю. Ей-богу, нравится.
Он шел и улыбался, и Татьяна тоже улыбалась — вот и все, и конец ее ожиданиям, как сойдутся отец и муж — нет, теперь все, теперь у них пойдет, — и она была благодарна отцу за то, что он сказал это прямо, словно сам удивляясь тому, как быстро смог переступить через свою неприязнь.
6. Сын Наташка
Еще с вечера начало теплеть, утром же, казалось, и вовсе вернулось лето. Снег осел и сразу стал серым. На открытых местах, как красноголовые чертенята из коробочки, выскочили подосиновики. Это было чудо, которого Галя никогда не видела. Она собирала грибы лихорадочно, будто они могли исчезнуть, пропасть — не грибы, а видение среди уже наступающей зимы, рядом со снегом.
Опять они были вдвоем — Татьяна и Галя. Кину пришлось извиняться: застава готовится к осенней инспекторской, времени мало... Галя ответила: «Ничего, Сережа. Вот Татьяна Ивановна говорит, мы должны учиться у кошек. Они умеют ждать». И хотя у Татьяны тоже было не очень-то много времени — надо готовиться к отъезду в Ленинград, — она бросила все свои дела. Не скучать же гостье одной.
Все, привычное ей, Гале было внове. Она замерла, увидев летящих лебедей. Огромные белые птицы проплывали в голубом небе, взмахивая махровыми крылами-полотенцами. Клики из поднебесья были печальными, и Татьяна сказала:
— Когда они прилетают, то кричат иначе. Радуются, что проделали такой путь. А сейчас — слышите? — будто прощаются...
— Да, — тоскливо сказала Галя. Она все глядела вслед вытянувшейся клином стае.
Потом навстречу им выскочил заяц и от неожиданности присел на задние лапы. Теперь Галя улыбалась: все, что она видела сейчас — эти сумасшедшие грибы, этих прощающихся лебедей, этого неосторожного зайца, — все поражало ее, горожанку.