Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 71)

Конечно, Салымов был прав, но Дернов не мог и не хотел признать это. Ничего плохого не произошло, если бы Линев выполнил его приказ. А солдаты, конечно, догадались обо всем и наверняка посмеиваются между собой — вот и лейтенант получил «фитиля», не все нам получать от него! И та неприязнь, которую Дернов с самого начала испытывал к начальнику заставы, усилилась и стала прочной.

Вот почему Дернову понадобилась эта гонка: она успокаивала нервы.

Ничего этого Татьяна не знала и облегченно вздохнула, когда они выехали на шоссе и неимоверная тряска прекратилась. Дернов жал и жал на газ; в щелях брезента, накрывавшего «козлик», свистел встречный ветер.

— Значит, тебе на почту? — крикнул, не оборачиваясь, Дернов.

— Да.

Он затормозил возле почты и вышел сам, доставая сигареты.

— Только по-быстрому, Таня.

Со свертком она поднялась на крыльцо, толкнула дверь. Антонина Трофимовна была на месте и встала, когда Татьяна подошла к барьеру.

— А я только что думала о тебе, — сказала Антонина Трофимовна. — Сидела и думала почему-то...

— Это вам, — сказала Татьяна, протягивая сверток. — Как вы... живете?

— Живу, — пожала плечами Антонина Трофимовна. — Что мне сделается? Спасибо тебе, девочка. А ты вроде бы похудела.

Они разглядывали друг друга, будто две давние подруги, не видевшиеся бог знает сколько времени, и Татьяна заметила, что в Антонине Трофимовне что-то переменилось. В тот раз у нее не были накрашены губы, и прически не было — а теперь и прическа есть, и губы тронуты помадой, и от этого Антонина Трофимовна выглядит моложе, свежее, даже веселее...

Увидеть это было уже само по себе достаточным для Татьяны.

— Ну, и хорошо, — сказала она. — А знаете, когда я тогда с Михаилом Евграфовичем ехала, мы о вас говорили.

— Знаю, — сказала Антонина Трофимовна, отворачиваясь.

«Стало быть, он был еще раз и рассказал!» — успела подумать Татьяна.

— Он, по-моему, очень славный человек. Вы передайте ему привет, пожалуйста. Что-то он давно на заставе не показывается.

— Работает много. Лес-то большой.

Перегнувшись через барьер, Татьяна обняла Антонину Трофимовну, и та смущенно забормотала: «Ну что ты... Ну вот, девчонка! Всю прическу мне испортила».

— Так вы передайте ему привет, — уже лукаво крикнула от дверей Татьяна.

Нет, здесь уже все хорошо, все в порядке! Антонина Трофимовна улыбалась ей по-прежнему смущенно, словно растерявшись от того, что эта девчонка так легко и быстро разгадала ее тайну. Господи, да какая здесь тайна! Раз поглядеть — и все ясно и понятно!

— Ты чего такая сияющая? — спросил Дернов, когда они снова садились в машину.

— Так, — сказала Татьяна. — Я люблю, когда людям хорошо.

— Две-три рыбины осчастливили твою телеграфистку?

— Если бы рыбины! — засмеялась она.

Дернов не стал ее расспрашивать ни о чем. У него еще было время до совещания. Можно было ехать в магазин и купить наконец эту полированную, роскошную, сверкающую «Хельгу»...

...Ее привезли вечером.

Когда машина вплотную подошла к крыльцу, Дернов откинул задний борт, поднялся в кузов и передал Татьяне аккуратно завернутые стеклянные дверцы. Дверцы были легкие, Татьяна понесла их в дом, и, когда вернулась, Дернов с шофером, мучительно напрягаясь, пытались тронуть «Хельгу» с места. Там, в поселке, ее грузили впятером — нечего было и думать, что Дернов и «комендантовский» шофер справятся без посторонней помощи.

Татьяна оглянулась. Несколько солдат, куривших возле заставы, в беседке с врытой в землю бочкой, начали потихоньку уходить, как школьники при виде строгого учителя.

— Расколотим, товарищ лейтенант, — сказал шофер. — Надо бы ребят попросить, пусть помогут.

— Ничего, сами справимся, — сердито ответил Дернов. — Солдаты не обязаны помогать в домашних делах. Давай подтолкни с того краю, а я приму.

— Не удержать вам, товарищ лейтенант, — сказал водитель. — В этой штуке центнера полтора, а вы не Вася Алексеев. Ей-богу переколотим! Дорогая же вещь.

— Ты меньше разговаривай, — рассердился Дернов. — Подталкивай. Я ее один сволоку.

Татьяна стояла в стороне. То, что увидела она и не заметил Дернов, потрясло ее. Ведь солдаты удирали нарочно, чтобы не помогать ему, Дернову! Она снова, исподтишка поглядела в сторону заставы, и ей показалось, что там, за стеклами окон, чьи-то лица, кто-то смотрит на них...

— Я помогу, — сказала она, шагнув к машине. Водитель уже подтолкнул «Хельгу», и ее край повис над землей. Татьяна подставила свое плечо, и Дернов прохрипел: «Отойди! Это не твое дело...» Но Татьяна не отошла. Изо всех сил она пыталась приподнять эту огромную, давящую тяжесть — вот тогда-то из-за угла и выскочило несколько человек. Солдаты бежали к ним, словно наперегонки, и она отстранилась, когда сразу несколько рук приподняли над ней край «Хельги». Все остальное было сделано почти мгновенно. Солдаты осторожно спустили шкаф на землю, потом, снова подняв, внесли в дом.

— Куда ставить, Татьяна Ивановна?

— Сюда, в угол.

— Давайте дверцы привесим.

— Это я сам, — сказал Дернов.

— Спасибо, ребята, — сказала Татьяна.

— Да не за что, Татьяна Ивановна.

Когда они ушли, Татьяна села на диван,а Дернов, неторопливо закурив, подошел к окну. Он стоял к ней спиной. Оба молчали. Наконец Дернов сказал:

— Ну, давай любуйся, а я пошел на заставу.

— Мне уже не хочется любоваться, — сказала Татьяна.

— Быстрая же у тебя смена настроения! — усмехнулся Дернов. — Там, в магазине, ты чуть не целовала эту махину. Что с тобой?

— Это не со мной, а с тобой, — тихо сказала она. — Ты, наверное, даже не заметил, что они помогли не тебе, а мне?

— Заметил, — так же тихо отозвался Дернов. Он прошел и сел рядом с Татьяной. — Но меня это никак не обижает и не трогает. Понимаешь, и они, и ты, и все вы... как бы это сказать? Все вы смотрите не очень далеко. Вам кажется, Дернов груб, Дернов жесткий человек, Дернов чересчур требователен, Дернов черств. Я не груб и не черств, Танюша. Я могу быть жестким и даже чересчур требовательным — это верно, но когда-нибудь... — Он не договорил и вдруг, рассмеявшись, протянул Татьяне руку. — Давай поспорим, что ты сама признаешься в том, что я прав!

Татьяна не пожала протянутую руку. Она сидела, по-прежнему подперев ладонями голову, и только прикрыла глаза, чтобы не видеть руку Дернова.

— Вряд ли, — сказала она. — По-моему, ты обманываешь сам себя, Володя, и пытаешься обмануть меня. В жизни всегда и все четко разграничено. Здесь доброта, здесь не доброта... Я не поверю, что существует жестокость во благо. Когда я вижу, что из-за тебя люди валятся с ног...

Дернов резко встал. Это означало — он не хочет продолжения такого разговора. Но Татьяна все-таки закончила:

— ...то я начинаю думать — когда ты станешь таким же и со мной?

— Плохо, — сказал Дернов. — Очень плохо, Танюша. Я не давал тебе повода думать так.

— Ты просто этого не заметил.

Дернов ушел, и Татьяна сама начала привинчивать дверцы шкафа. Она делала это без особого удовольствия, просто потому, что надо было привести все в порядок. Она делала это уже по какой-то инерции, по необходимости, потому что скоро или не скоро, но они совсем перестанут понимать друг друга — самое страшное, что может случиться в жизни... Впервые она подумала: «Неужели все-таки ошибка?» Эта мысль, однажды появившись, уже не давала ей покоя: снова и снова она возвращалась к тому ослепительному дню на Неве, к тому, уже прошедшему ощущению полета и повторяла про себя: «Неужели ошибка? И так скоро... Так скоро!»

5. Отец

Ни о чем этом, разумеется, она не стала рассказывать Гале. Это было ее, собственное, личное, что она пережила сама, и поэтому принадлежащее только ей одной. Каждый человек перешагивает в жизни через свои трудные времена сомнений, и тут не может быть ни помощников, ни советчиков.

Галя, казалось, уже совсем освоилась здесь: приготовила обед, убрала квартиру и, когда Татьяна зашла, с удивлением сказала:

— Сережка все вычистил так, что на мою долю ничего не осталось.

— Ну, — ответила Татьяна, — не унывайте, Галочка, это временно. Потом он переложит хозяйство на вас и быстренько забудет, как надо держать веник. В этом смысле мужчины удивительно однообразны.

Галя засмеялась. Она смеялась хорошо, чуть откидывая голову.

Татьяна же испытывала странное ощущение — будто что-то было недосказано в их прежних разговорах. Да и на самом деле было недосказано. Она ведь помнила: Галя ничего не ответила, когда Татьяна спросила, как она думает учиться дальше — на заочном? Любая недоговоренность и неясность всегда мучили Татьяну. Сейчас она снова спросила:

— А вы уже договорились о переходе на заочное? Здесь у вас будет много времени. Я, например, никогда в жизни столько не читала, как здесь.

— Нет, — ответила Галя, — еще не договорилась.

Ответ был неохотный, это Татьяна уловила сразу.

— Я понимаю, — тихо сказала она. — Вам вовсе не так легко, конечно. Оставить Ленинград, институт, друзей, родителей... Но вы часто бываете в Эрмитаже или БДТ?