Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 70)
Она читала сама, уже не поторапливая солдата, потому что поняла: вот сейчас, в эти минуты, для Огонька наступила пора какого-то своего, личного и счастливого открытия и не надо ему мешать.
— Я возьму эту... — сказал Огонек, закрывая книжку.
— Сначала ты должен переписать все книги, — улыбнулась Татьяна. — И все фамилии. Я тебя научу, как отмечать, кому выдаешь.
Огонек кивнул.
— А вам не жалко... отдать все это? — вдруг спросил он. — Долго, наверно, собирали! Да и сколько денег, наверно, потратили.
— Ну, а если жалко? — спросила Татьяна. — Обратно понесете?
— Не понесем, — сказал Линев. Он торопливо выстраивал книги, будто впрямь боясь, что Татьяна передумает и надо будет складывать их в картонные коробки. — Ребята завтра увидят и ахнут. — Он помолчал и добавил: — Сколько же книг писатели понаписали! Не то что на сверхсрочную — жизни, наверно, не хватит все прочитать, а?
— Не хватит, — согласилась Татьяна, помогая ему.
— А зачем писатели столько пишут, вы знаете?
— Кажется, знаю, — ответила Татьяна. — Просто потому, что существует жизнь. Говорят, о каждом человеке можно написать роман или повесть. Даже о самом маленьком, самом незаметном. Каждый человек — это целый мир.
Она сейчас повторяла чужие слова. Однажды в их техникуме была встреча с писателем, девчонки задавали ему примерно такие же вопросы, что и Линев. Писатель, задумавшись ненадолго, ответил очень тихо: «А если я не могу не писать? Если я
Сейчас она могла бы засыпать этих ребят цитатами из классиков о том, что такое книга, зачем она нужна, что дает, как человек меняется от чтения, становится богаче, лучше, красивее... У Вольтера она нашла: «Читая... хорошую книгу, мы испытываем то же чувство, как при приобретении нового друга». Теперь это чувство предстояло пережить другим — этим парням, которые еще не знали многого, и она даже чуть завидовала тому, что столько радостей у них впереди...
Неожиданно в Ленинскую комнату вошел Дернов, и солдаты вытянулись. Дернов скользнул взглядом по полкам, по пустым ящикам, и все понял.
— Я освободился, — сказал он. — Ты пойдешь домой?
— Сейчас, — сказала Татьяна и повернулась к Огоньку. — У тебя есть чистая тетрадка? Будет время — перепиши все книги. — И снова повернулась к Дернову: — Он теперь председатель библиотечного совета.
— Господи! — шутливо всплеснул руками Дернов. — Кого же мне ругать будет? Куда ни посмотришь — всюду начальство!
И Татьяна, которая с напряжением ждала, как Дернов отнесется к тому, что она отдала на заставу книги, облегченно вздохнула: все в порядке, все хорошо, Дернов весел... Уже сходя с крыльца, он остановился и, взяв жену под руку, тихо сказал:
— Молодец, Танюша!
— Ты хвалишь меня за то, что я избавила тебя от заботы о полках?
— Нет. Просто ты очень здорово сделала. Я бы ни за что не догадался.
— Вот и я пригодилась, — улыбнулась она. Вдруг хлопнула дверь, она обернулась — Огонек выскочил на крыльцо и бегом спустился по ступенькам. Должно быть, что-то забыл. Она ждала. Огонек бежал, потом пошел шагом, поднес руку к фуражке и спросил Дернова:
— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться к Татьяне Ивановне?
— Обращайтесь, — фыркнул Дернов. — Только знаете, как говорят? Жена офицера всегда на звание старше мужа.
У него и впрямь было отличное настроение.
Огонек, словно не расслышав и не улыбнувшись даже, сказал очень серьезно, почти торжественно:
— Спасибо вам от лица всей заставы. Обязуемся беречь книги и проводить конференции с обсуждением.
— Вот и хорошо, — снова фыркнул Дернов. — Но если вы к своему духовному развитию добавите физическое... — Татьяна предупреждающе сжала его руку, и Дернов не договорил. — Ладно, Ершов, идите.
В сенях, опустевших после того, как отсюда унесли ящики с книгами, он обнял Татьяну. Он целовал ее быстро и жадно, а она смеялась, жмурилась, подставляя ему лицо, губы, и все, что волновало ее, заставляло нервничать, — все ушло: это был ее, хороший, добрый, нежный Дернов, она любила его, и к этому чувству сейчас примешивалось другое — чувство законченного, пусть маленького, но очень важного и необходимого для других людей дела...
Татьяна открыла дверь. На крыльце стояло ведро, из него торчали рыбьи хвосты. Там, в ведре, было семь или восемь хариусов — больших, с жирными темными спинами. Кто-то из солдат наловил и принес, а постучать постеснялся. Она улыбнулась, вываливая рыбу на кухонный стол: такой подарок она получала впервые, и не трудно было догадаться за что — конечно, за книги. Но куда столько рыбы! Впрочем, Аня умеет солить, надо будет засолить этих хариусов; говорят, соленые, они не хуже семги.
Все-таки ей было приятно получить такой подарок, что ни говори.
Но тут же она завернула три штуки в газету. Сегодня Дернов ехал на совещание в комендатуру, она увязалась за ним, машина будет через час. Они успеют зайти в «смешторг». Деньги есть. В самую пору купить тот шкаф-сервант, гэдээровскую «Хельгу». Ну, а грузовую машину Дернов вполне может попросить у коменданта.
Эти завернутые в газету рыбины предназначались для Антонины Трофимовны. Не потому, что Татьяна считала себя чем-то обязанной ей, — просто хотелось сделать что-то приятное. И когда Дернов зашел за ней, она сказала, передавая ему сверток:
— Сначала заедем на почту. Кстати, кто из солдат сегодня рыбу ловил?
— Я отпускал троих, — сказал Дернов. — А к чему это тебе?
Она открыла дверцу кладовки. Дернов увидел рыбу и нахмурился.
— Ни к чему это, Таня, Взятка не взятка, а...
— Глупенький, — рассмеялась она. — Это же от сердца. И если уж ты просишь не вмешиваться в твои дела, оставь мне мои. Пусть у нас с солдатами будут свои отношения. Идем.
Дернов ничего не ответил. То ли согласился, то ли не хотел спорить. Скорее всего — согласился: Татьяна уже знала, что уступать он не умеет. Но в машине он ехал молча и, если Татьяна обращалась к нему с какими-нибудь вопросами, отвечал односложно: «да», «нет», «не знаю», «посмотрим»... Тогда она тоже замолчала. Очевидно, Дернов все-таки даст выволочку тем троим, которых отпускал сегодня ловить рыбу. Татьяна тоскливо подумала, что она никак не сможет предотвратить его разговор с солдатами: уговаривать же Дернова не делать этого было бы бессмысленным. Тем более при водителе.
Машина шла медленно; водитель был осторожным и старательно объезжал все выбоины. Дернов, сидящий рядом с ним, не выдержал.
— Дай-ка мне руль, — резко сказал он. — А то едешь, как на собственные похороны.
— Товарищ лейтенант...
— Ничего, ничего, здесь на пятьсот километров ни одного инспектора ВАИ.
«Зачем он это сделал?» — думала Татьяна, судорожно цепляясь за сиденье. Машину мотало, но Дернов не сбрасывал газ. Казалось, ему доставляла наслаждение эта гонка по плохой лесной дороге. А Татьяна и не знала, что он умеет так лихо водить машину. Но зачем это ему понадобилось?
Не знала она и другого.
Капитан Салымов, вернувшись из отпуска, начал лихорадочно готовиться к инспекторской. Он делал это слишком нервно; должно быть, на нынешнюю проверку капитан возлагал особые надежды — во всяком случае, от его былой неторопливости и размеренности не осталось и следа. Все действия лейтенанта Дернова он одобрил: да, правильно, надо было приучать солдат к физическим нагрузкам, да, правильно, держать их в состоянии постоянной готовности, да, правильно, укреплять дисциплину... Дернов, выслушивая эти похвалы, усмехался про себя: а чего же вы раньше сами не делали этого, товарищ капитан? Ждали меня? Конечно, он отчетливо понимал, что в случае, если инспекторская пройдет хорошо, капитан Салымов всю удачу припишет себе, ну, а в случае каких-нибудь неполадок вину можно будет свалить на заместителя. Я, дескать, был в отпуске, а лейтенант Дернов недосмотрел, не доделал, не справился...
Быть может, по молодости лет Дернов еще придумывал себе людей. Внутреннее раздражение, которое вызывал в нем капитан Салымов, после его возвращения только усилилось. Капитан мешал ему. Дернову казалось, что нервозность начальника заставы передается солдатам и то, что ему удалось сделать за полтора месяца, пока Салымова не было здесь, рушится. Первые же зачетные стрельбы словно бы подтвердили это его ощущение.
Солдаты стреляли не очень хорошо. Салымов стоял, делая пометки в своем блокноте и ни во что не вмешиваясь: стрельбы проводил Дернов. Это было вчера. Когда на огневой рубеж вышел Ершов, лейтенант хмуро сказал: «Стрельба одиночными, пять патронов...» Ершов начал стрелять и мазал отчаянно. «Не так, не так! — досадливо сказал Дернов. — Что, вас на учебном пункте ничему не научили? Ефрейтор Линев, покажите, как надо стрелять».
Вот тогда-то капитан Салымов, взяв Дернова под руку, отвел его в сторону. «Ошибка, товарищ лейтенант. Вы не должны просить кого-то... Вы были обязаны показать сами».
Дернов поглядел на Салымова — тот ответил спокойным, даже, пожалуй, жестким взглядом. Дернов не имел права спорить. Но ему стало неприятно, что Салымов сделал это замечание. Он крикнул: «Отставить, ефрейтор! Я сам...» Должно быть, злость помогла: все пять пуль, выпущенных из ершовского автомата, пробили белый фанерный силуэт, «Вот так надо стрелять, Ершов. Не рвите спусковой крючок, задерживайте дыхание...»