Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 66)
— Как прошел день? — спросил он. — Что подросло на твоих грядках?
— Выросло несколько вопросов, — сказала Татьяна.
— Деловых?
— Да.
— Все мечтаешь о том серванте? Как его? «Хельга»? Деньги есть, поезжай и купи.
— Можно я поеду с ефрейтором Емельяновым? — спросила она. — Ему надо с матерью поговорить по телефону.
— Ему, Танечка, надо границу охранять, между прочим, — тихо ответил Дернов. — И вот еще о чем я забыл попросить тебя... Жить нам вместе всю жизнь. Но я очень прошу тебя: никогда не забирайся в мои служебные дела. Твое дело — вот. — Он повел рукой. — Дом. Все остальное касается только меня.
В самом тоне, каким это было сказано, содержалась уже не просьба, а крылся приказ, требование, и лишь тихий, сдержанный голос Дернова как бы смягчал этот приказ. Татьяна вскинула на него глаза.
— Вот как? Мне — дом, а то, что ты бессердечен с людьми, меня не должно касаться? Как ты думаешь, мне очень приятно через три недели слышать — Дернов жесток, Дернов несправедлив?
— Придется оградить тебя от влияния Анны Трофимовны.
— При чем здесь она?
— Не люблю сплетниц.
— Она не сплетница. Она за справедливость.
Дернов усмехнулся.
— А ефрейтор, по-твоему, ангел с крылышками? В первый же день включили дизель, дали на заставу ток — пробки полетели... Он решил меня прощупать. Подходит и спрашивает — что делать? — Дернов все усмехался; ему, видимо, доставляло удовольствие это недавнее воспоминание. — Я и ответил — переменить пробки, вот и все.
— Но...
— Я знаю, что делаю, Танюша, — сказал, поднимаясь, Дернов. — Капитан Салымов здесь дослуживает, спит и во сне видит спокойную жизнь в штабе отряда. А мне тут служить и служить, и если не будет настоящей дисциплины — все! Лучше мне тогда наниматься куда-нибудь ночным сторожем. И хватит об этом, Танюша.
— Нет, не хватит, — качнула она головой. — Ты не хочешь понять, что человек нервничает, значит, все у него валится из рук. А ты ему — взыскание.
— Жаль, — сказал Дернов и повторил: — Очень жаль. Значит, не поняла мою просьбу...
— Я никогда не пойму жестокости к людям. Но ты мне не ответил. Могу я поехать в поселок с ефрейтором Емельяновым?
— Нет, — сказал Дернов.
— Тогда я сама позвоню к нему домой, в Липецк, — стараясь сдержать злость, сказала Татьяна.
— А разве ты сама не жестока сейчас? — снова очень тихо спросил Дернов. — Я десять часов на ногах, прошел около двадцати километров — под дождем, по болоту, по сопкам... Или это не в счет, Танюша? Извини, но я пойду и лягу.
Она осталась за столом. Свет то загорался, то меркнул — это запускали дизель для прожектора. Татьяна не гасила керосиновую лампу. Когда электрическая лампочка начинала тускнеть, она придвигала «двухлинейку», но читать все равно не могла.
Дернов же уснул сразу, она слышала его мерное, спокойное дыхание. Значит, думала она, этот разговор никак не подействовал на него? Значит, он чувствует себя правым? Но где же тогда
Она взяла лампу и медленно прошла в соседнюю комнату. Дернов спал на спине, заложив руки за голову, у него было хмурое лицо, брови и губы двигались. Даже во сне он не отдыхал, а работал, куда-то шел, с кем-то разговаривал, на кого-то сердился... Но странная вещь — Татьяне не стало жалко его. Она все пыталась, все силилась понять: если он жесток к людям, откуда эта жестокость? Зачем она? Неужели нельзя делать то же самое дело, но мягко? Или он сам, не нуждающийся ни в жалости, ни даже в снисхождении к себе, требует того же от других? Или просто остался единоначальником, и голова пошла кругом от первой в жизни власти над горсткой людей, оторванных суровой необходимостью от родных домов, материнского тепла, девичьей ласки — всего того, что так необходимо каждому и каждодневно? Она села на край кровати — вдруг Дернов улыбнулся во сне и все его лицо разгладилось, стало мальчишеским и милым...
«Нет, — подумала Татьяна, — ничего не рушится. Просто его надо смягчать. Просто он еще ничего не понимает. Это должно пройти. Обязательно должно пройти. А вот если не пройдет...»
Когда на прикроватном столике загудела трубка, Дернов не проснулся. Трубку взяла Татьяна.
— Лейтенанта Дернова.
Ей не хотелось будить его. Он спал минут сорок, от силы сорок пять. Но надо было будить. Дернов сел, пошатываясь.
— Лейтенант Дернов слушает... Да, сейчас. Поднимайте тревожников.
Она не вышла проводить его. Она снова вернулась в комнату и снова взяла книгу. Часа через два позвонила дежурному — нет, лейтенант еще не вернулся, он на правом фланге.
Он пришел под утро. Татьяна спала за столом, положив голову на книгу, и лампа горела.
Дернов хотел перенести Татьяну на руках, — она очнулась, ничего не понимая спросонья: рассвет, горящая лампа, Дернов — все это еще никак не вязалось друг с другом, и ей надо было как бы перешагнуть из сна в явь, чтобы соединить рассвет, лампу и стоящего перед ней Дернова.
— Как тебя долго не было!..
Она не знала и даже не догадывалась, что в эту ночь Дернову пришлось особенно трудно. Не выдержал один из солдат. Дернов, чтобы тому было легче идти, отобрал и сам понес автомат; потом этого парня пришлось тащить по очереди на себе. В спальне он рухнул, Дернов сидел возле него, на койке, считал пульс, и на душе было — хуже некуда, но не только из-за боязни, что с солдатом может что-то случиться, а еще и потому, что другие тоже едва держались на ногах. Это было плохо, очень плохо. Когда тот солдат уснул и пульс выровнялся, Дернов пошел домой не сразу, хотя у самого все тело было налито тяжелой усталостью. Он зашел в канцелярию. Прапорщик Коробов был уже там.
— Останьтесь, Валентин Михайлович, — сказал Дернов, с неудовольствием косясь на свежевыбритого, выспавшегося Коробова. — Если что — будите сразу. Все дневные занятия на сегодня отменяются. Займитесь уборкой территории и пошлите троих оборудовать огневой рубеж. Там черт знает что...
Все это он говорил, закрыв лицо ладонями, и слова из-под ладоней доносились глухо.
Теперь он мог идти спать, но та самая тяжесть словно мешала ему подняться со стула и уйти. Прапорщик тронул его за плечо.
— Вы совсем спите, товарищ лейтенант. Не волнуйтесь, я же здесь не первый год...
— Лучше бы первый, — отрывая ладони от лица, сказал Дернов. — Знаете, что самое страшное в нашей работе, Валентин Михайлович? Привычность. За годы люди привыкают к тому, к чему нельзя привыкать. Ничто не должно стоять на месте, даже огневой рубеж. А у вас там все травой заросло и траншеи осыпаются... И еще... Почему солдаты так устают, Валентин Михайлович?
— Людям свойственно уставать, — усмехнулся старшина. — Вы себя сколько лет к службе готовили, а и то...
— Это очень молодые люди, — резко сказал Дернов. — К тому же солдаты, к тому же пограничники. Я не знаю, как вы готовили их с капитаном Салымовым — я буду готовить их иначе. С завтрашнего дня начнем бегать. Все. И вы в том числе. Будем бегать так, будто нам надо ехать на Олимпиаду.
Больше всего ему хотелось спать, спать, спать... Но, начав этот разговор, он уже не мог остановиться. Возможно, не будь тяжелой, давящей усталости, он разговаривал бы мягче, ровней — усталость же давала выход накопившемуся раздражению. Наверно, если бы сейчас здесь был начальник заставы, он все равно говорил бы так — раздраженно и резко. Слишком многое было не сделано из того, что должно быть сделано.
Дернов мог только догадываться, почему на заставе уставали люди, почему не было сделано то, что обязан был сделать капитан Салымов, и почему на инспекторских застава еле-еле «натягивала» на хорошую оценку. Еле-еле... Об этом ему сказали еще в штабе отряда. А лучше было не «натягивать». Лучше было сразу влепить двойку — авось это подстегнуло бы Салымова. Не хотят портить общую картину, это понятно. А кого обманывают? Сами себя... Случись что-нибудь, какая-нибудь неприятность — и сами потом будут удивляться: как так? Застава-то ведь хорошая!
Привычность — пожалуй, это Дернов определил точно. И капитан Салымов, и старшина — прапорщик Коробов служили здесь давно, жизнь была налажена и шла размеренно, словно бы по раз и навсегда заведенному порядку. Но Дернов очень быстро увидел, что не они подчинили себе этот порядок, а со временем порядок подчинил их, и они оба не могли уже, да и не хотели выйти за пределы его размеренности. А вот солдаты — те, кто обязан был привыкнуть и подчиниться порядку, — солдаты не привыкали. Многих еще держала «гражданская вольница»...
И еще заметил Дернов — начальник заставы слишком ушел в свои домашние дела и заботы. Конечно, болезнь жены — печальная история, женщине предстоит операция, сама измучилась и мужа измучила... Двое детей — оба живут и учатся под Ленинградом, в школе-интернате, что тоже не очень-то способствует семейному спокойствию. Волнуется, конечно, человек — как там они? И все-таки, думал Дернов, надо уметь перешагивать через свое, личное. Дом — домом, а служба — службой. Противно взрослому человеку краснеть, когда на проверках тебе прямо говорят о том, что ставят четверочку ради «общей картины» или авансом на будущее.