Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 67)
— И вот еще что, Валентин Михайлович, — поморщившись, сказал Дернов. — Вы, конечно, можете говорить со своей женой о чем угодно. Но, пожалуйста, попросите ее, чтобы она не втягивала в наши дела мою Татьяну. Хуже будет, если об этом скажу я сам.
— Хорошо, — сказал прапорщик, — я скажу. Только можно и мне кое-что сказать вам, товарищ лейтенант? Или потом?
— Говорите.
— Не круто ли вы берете, товарищ лейтенант?
— Вовсе не круто.
— Я согласен насчет привычности... Но ведь ее враз не уберешь. Лошадь и ту сначала только на шаг пускают.
— Вы из крестьян?
— Так точно, из Новгородской.
— Вот отсюда и ваша неторопливость. Я же не умею и не люблю — шагом. Все разговоры о моей крутости — чепуха. Это необходимость. Необходимость не для меня — для дела. А сейчас я пойду спать.
Татьяна уехала в поселок.
Перед этим она зашла на заставу. Ефрейтора Емельянова не было, ушел оборудовать огневой рубеж, там она и нашла его.
— Я еду в поселок, могу позвонить к тебе домой, — сказала она. — Давай телефон.
— Спасибо, — пробормотал Емельянов.
— Что сказать?
— Спасибо, — еще тише и невпопад ответил Емельянов, а у самого глаза стали влажными. Стоит здоровенный парень, а на самом деле мальчишка мальчишкой.
— Ладно, — сказала, записывая номер липецкого телефона, Татьяна. — Все узнаю сама, если ты разучился говорить.
...На почте, в маленьком домике, было пусто, лишь за перегородкой сидела немолодая женщина. Татьяна спросила, можно ли заказать разговор с Липецком, и та кивнула — конечно можно, только неизвестно, когда дадут. Могут и ночью. Женщина начала звонить в район, и Татьяна слышала: «Когда? Не понимаю, повтори...»
— После двадцати четырех, — сказала женщина. — Будете заказывать?
— Буду, — сказала Татьяна. Сказала и подумала, что машина на заставу уйдет через час и что до ночи придется где-то ходить, ждать, а почта, наверно, закроется — как же быть? — и спросила эту женщину, как же быть?
— А очень просто, — сказала она. — Я здесь, за стеной, живу, вот и переночуете у меня.
Это было сказано так просто и так категорично, будто они были знакомы много лет и одна подруга приглашала к себе другую.
— Вы с заставы? — спросила женщина.
— Да.
— Новенькая, — сказала та. — Господи, в такую-то глухомань...
— Ничего, — улыбнулась Татьяна. — Мне нравится.
— Была я в твоем Липецке, — грустно сказала женщина. — Зеленый город.
— Я ленинградская. А в Липецке семья одного нашего солдата живет.
— Вон оно что! — протянула женщина, переходя на «ты». — Значит, ты вроде как бы на общественной работе? Ладно, иди погуляй, я с шести буду дома. Меня Антониной Трофимовной зовут.
Татьяна попросила шофера передать лейтенанту Дернову, что сегодня она домой не вернется. Конечно, Дернов может рассердиться, да и рассердится, наверно. Но если уж она обещала Емельянову дозвониться до Липецка, значит, это надо сделать.
Она шла по поселку и думала об Антонине Трофимовне: какой славный, должно быть, человек! «Переночуешь у меня»... И, наверно, не она, Татьяна, первая, кто остается на ночлег у этой женщины в ожидании телефонного разговора!..
— Здравствуйте, — сказал Татьяне прохожий.
— Здравствуйте, — чуть растерявшись, ответила она, и прохожий пошел дальше.
С ней здоровались все встречные — мужчины, дети, женщины, окидывая ее быстрым, любопытствующим взглядом, и она отвечала, уже поняв, что здесь так заведено, и это тоже было приятно. Само слово «здравствуйте», такое обыденное и привычное, многократно повторенное сейчас, как бы обретало совершенно новое значение, свою первоначальную сущность. «Здравствуйте», то есть будьте здоровы долго-долго, — до чего же приятно!
Она зашла в магазин. Пять или шесть женщин, стоявших у прилавка, обернулись на нее.
— Здравствуйте, — первой сказала Татьяна, чуть торопливо, чтобы ее не обогнали с этим добрым пожеланием.
Ей надо было набрать всякой всячины, начиная от ниток и кончая... Да, та самая гэдээровская «Хельга» так и стояла на прежнем месте, триста пятьдесят рублей, стекло, бронза, полировка... Дороговато, конечно. Она подошла к «Хельге», и кто-то из очереди сказал:
— Не задумывайся, покупай, девушка. На всю жизнь вещь.
Она улыбнулась. У нее не было с собой трехсот пятидесяти рублей.
Потом она встала в хвост небольшой очереди. Покупательницы не спешили. Продавщица тоже работала неспешно, — и опять Татьяна поняла, что здесь так положено, потому что это не просто магазин, а что-то вроде местного женского клуба, где можно поговорить обо всем. Ее уже не замечали, и разговор, прерванный ее появлением, продолжался.
— ...А что ему сделается? Он и полтора литра выпьет и не поморщится. Катьку жалко. Я говорю ей — уходи ты от него, а она говорит — куда уйдешь? Будто в мире места мало.
— Не всякий уйдет, — согласилась другая. — Вон Тонька уехала от своего сюда, в тартарары — и что? Одна-одинешенька мается.
— Она по-другому уехала, — вмешалась продавщица и поглядела на Татьяну. Должно быть, спохватилась, что здесь все-таки посторонний человек и не обо всем можно рассказывать. — Тут дело такое...
Татьяна насторожилась. «Тонька» — это могла быть Антонина Трофимовна. Но женщины замолчали. Продавщица отвешивала сахар и масло, показывала туфли, заворачивала в жесткую, хрустящую бумагу пару детских трусиков... Покупательницы, взяв свое, не расходились. Они словно бы ждали, когда подойдет очередь Татьяны, та возьмет, что ей нужно, и уйдет — вот тогда можно будет договорить...
Татьяна вышла из магазина — больше ей некуда было идти. Впереди был долгий, ничем не заполненный день. И ни одного знакомого в поселке, кроме Антонины Трофимовны. Медленно она побрела назад, к почте, поднялась на крыльцо, открыла дверь.
— Вернулась? — удивленно спросила Антонина Трофимовна.
— Некуда деваться, — улыбнулась Татьяна.
— А ты посиди, — сказала Антонина Трофимовна. — Хочешь, я чаю принесу?
— Спасибо, не надо, — поспешно отказалась Татьяна.
— Ну, сиди так. Вот тебе журнал — почитай.
Она долго молчала, перебирая какие-то бумаги. Время от времени на коммутаторе зажигались желтые глазки, и Антонина Трофимовна говорила — «соединяю». Было тихо. Татьяне не читалось. Вот бы сейчас дали Липецк! Тогда она пойдет в комендатуру, это километра два отсюда, там найдут какую-нибудь машину, а может быть, на заставу пойдет «хлебная»...
— Ты давно замужем? — вдруг спросила Антонина Трофимовна.
— Два месяца.
Татьяна обрадовалась, что начался какой-то разговор.
— Господи, — вздохнула та. — Два месяца! Вся-то жизнь впереди! Ладите?
— Ладим.
— Пограничники народ непьющий, — словно раздумывая вслух, сказала Антонина Трофимовна. — Так что считай, в этом смысле тебе повезло.
Татьяна догадалась, что сейчас Антонина Трофимовна говорила не о ней, а о себе, и тот недавний разговор в магазине только подтвердил другую ее догадку: женщины говорили о ней. Татьяна встала и пошла к барьеру.
— Кажется, я уже знаю, — сказала она. — Вы... вы сюда от мужа уехали?
— Ничего ты не знаешь, — сердито ответила Антонина Трофимовна, отворачиваясь к коммутатору. — Рано тебе про это все знать. И дай-то бог, чтоб никогда не узнала... Садись, читай, мне еще поработать надо.
Время стало густым, осязаемым на ощупь. Ей казалось — прошел час, поглядела на часы — всего пятнадцать минут. В окошко билась толстая муха, и только ее жужжание да шелест бумаг Антонины Трофимовны нарушали тишину. Ни один звук не доносился снаружи — будто бы не было никакого поселка. Татьяна старалась читать. Журнал был старый, «Вокруг света», она любила читать «Вокруг света», но сейчас мысли то и дело отрывали ее. Чем сейчас занят Володька? Мысленно она представляла его: то в канцелярии заставы (ее всегда удивляло, почему в помещении он не снимает фуражку), то на стрельбище, то в учебном классе... Или обедает в столовой, нехотя, потому что дома обеда нет, а дома, конечно, куда лучше... И конечно, сердится на нее.
...Ничего, ничего, посердись, сам виноват, а не я. Вполне мог отпустить Емельянова. На парне уже лица нет, а ты и не видишь. И сейчас Емельянов, если не в наряде, то и дело смотрит на ворота — не вернулась ли я, — ждет, нервничает, каждый час для него тянется куда труднее, чем для меня на этой маленькой почте с бьющейся о стекло мухой...
Когда она услышала мерный звук, то не сразу поняла — что это? Зато Антонина Трофимовна, встрепенувшись, потянулась к окошку и тут же отпрянула, опустилась на свой стул и, подняв руки, начала торопливо приглаживать волосы. Звук приближался — глухой, ровный — так по земле ступают конские копыта.
Потом за дверью раздались шаги.
Татьяна сразу узнала этого человека, хотя видела его всего один раз, да и то мельком, там, на дороге, в первый день приезда. Лесник, Михаил Евграфович...
Он вошел, и в крохотной комнатке сразу стало тесно. Должно быть, он не ожидал, что здесь есть кто-то посторонний — его кивок Татьяне был недовольным. Он не узнал ее, конечно, быть может потому, что она сидела у окна и виделась ему против света. Впрочем, тут же он подошел к барьеру и, облокотившись, сказал: