Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 65)

— Спасибо. Вы к нам? Садитесь, подвезу.

— Нет, владения обхожу. А вас только через месяц ждали, после отпуска.

— Ничего, — сказал Дернов. — Некогда отдыхать. А здесь у вас красиво. То есть, теперь и у меня, конечно.

— Красиво, — согласился Кулагин. — Вы охотник?

— Нет, — признался Дернов. — Не случалось.

Татьяна тоже вышла из машины, и вдруг собака ощерилась, глухо зарычала и прижалась к ноге хозяина. Дернов невольно шагнул в сторону, чтобы успеть перехватить собаку, если она бросится на Татьяну. Кулагин, нагнувшись, погладил ее, и собака перестала рычать.

— Женщина, — объяснил Кулагин. — Как увидит женщину, рычит и пугается. Не привыкла к женщинам. Вы уж извините.

Он поздоровался с Татьяной.

— А вы что же, одни здесь? — спросила она. Кулагин молча кивнул и нахмурился.

— Счастливо доехать, — сказал он и пошел, собачонка затрусила впереди. Дернов взглянул на Татьяну. Она стояла красная, понявшая, что ее вопрос причинил этому человеку боль.

— Умерла у него жена, — объяснил водитель. — Года три или четыре назад. Так и живет бобылем.

— Ничего, — сказал Дернов. — Ты же не знала...

Они долго ехали молча. Очевидно, и водитель выговорился, и Татьяна устала или была подавлена собственной бестактностью. Просто не сообразила, что и в таких благословенных краях может случиться горе.

Ее начало укачивать, и она задремала, а очнулась оттого, что Дернов осторожно дотронулся до ее плеча и тихо сказал:

— Просыпайся, Танюша. Приехали.

3. Тишина

Галя нервничала, то и дело поглядывая на окно и прислушиваясь, — но было тихо.

— Как трудно, — через силу улыбнулась она. — Мне хочется выйти.

— Пойдемте, — поднялась Татьяна. — Сейчас уже темно, все равно ничего не увидите. А на воздухе легче, это я по себе знаю. Первое время тоже: как тревога, выйду и хожу взад-вперед.

Было холодно; снег, выпавший вчера, лежал на земле белыми пятнами, будто кто-то неровно расстелил простыни. Галя зябко сунула руки в рукава пальто. Она не спешила сойти с крыльца, стояла и снова прислушивалась, но кругом была глухая, закладывающая уши тишина.

— Страшновато, — сказала она. — Как будто нас двое на всей земле.

— Это проходит, — кивнула Татьяна. — Мне тоже было страшновато. Человек привыкает ко всему, и к тишине тоже. Когда я приезжаю в Ленинград, у меня первые дни от шума болит голова. Вот тогда и начинаешь ценить эту тишину.

Очевидно, на заставе открыли дверь, и тишина сразу кончилась. В морозном воздухе каждый звук казался звенящим, как стекло. На заставе слушали последние известия, и голос диктора вырвался в ночь, в темноту. «Хлеборобы Украины, несмотря на трудные погодные условия, досрочно выполнили план сдачи зерна государству... Новый конверторный цех на Липецком металлургическом заводе дал первую сталь... Хорошими производственными успехами отметили День рыбака моряки дальневосточного рыболовного флота. За две недели осенней путины ими добыты сверх плана много тонн сайры, окуня-терпуга, минтая...» Голос уже гремел. Татьяна подумала: что́ сейчас должна испытывать Галя? Точно такое же было и с ней самой, когда она в первый раз ждала Дернова, а по радио передавали новости. Тогда ее поразила эта неожиданная связь людей и событий: ее муж, лейтенант Дернов, там, на границе затем, чтобы люди спокойно собирали хлеб, варили сталь, добывали рыбу... Сейчас все повторялось, только уже не с ней, а с Галей.

— Вам странно сейчас, наверно? — спросила Татьяна.

— Что странно?

— То, что вы — здесь, а там — все наше государство?

— Мне не странно, — тихо и устало произнесла Галя. — Уж лучше радио, чем тишина. Не знаю, как это можно привыкнуть к ней...

Татьяна покачала головой. Нет, тишина — это еще не самое главное, к чему здесь приходится привыкать долго и трудно. Куда трудней привыкнуть друг к другу.

...Первая обида была нелепой. Еще более нелепым оказалось то, что ее нанесла Дернову Татьяна. Если подумать — пустяковая в общем-то история, а вот поди ж ты — запомнилась, и, вспоминая ее годы спустя, Татьяна начинала покусывать губы.

Дернов пришел домой с большой охапкой люпинов. Люпины росли на месте старого, заброшенного картофельного поля. Он нарвал этот букет, возвращаясь со стрельбища, и церемонно, с шутливой старомодностью шаркнув ногой, преподнес цветы Татьяне.

— Господи, — сказала она. — Терпеть не могу люпины. Сорняк.

— Ну, — спокойно сказал Дернов, — не можешь так не можешь.

Он выбросил букет за окно и ушел на заставу, даже не сказав, когда вернется. Татьяна выбежала следом и собрала рассыпавшиеся цветы. Чувство своей вины было нестерпимым. Ей казалось, что произошло нечто ужасное, и теперь Дернов должен перемениться к ней, и думать о ней бог весть что, и жалеть о своем выборе — все, конец, хоть вещи собирай... То, что Дернов был спокоен, только добавляло терзаний: девчонка, капризная штучка, поколотить тебя за это мало! Вечером, когда Дернов вернулся после боевого расчета, переоделся и пошел рубить дрова, она подошла к нему и прижалась к спине мужа.

— Ты что? — спросил Дернов, не оборачиваясь.

— Ты очень рассердился?

— Очень.

— А теперь?

Он осторожно повернулся, будто боясь неловким движением стряхнуть ее со своей спины.

— Должны же мы узнавать друг друга? Я теперь знаю, что ты можешь брякать, не подумав. А ты уже знаешь, что я — отходчивый. Но не всегда. Это так, на будущее.

Татьяна узнавала его каждый день. Каждый день приносил свои открытия, и одни радовали ее, другие заставляли задуматься, третьи печалили.

Здесь, на заставе, кроме нее были еще две женщины: жена начальника заставы капитана Салымова и Аня — жена старшины заставы прапорщика Коробова. Впрочем, Салымову она видела неделю: та болела, получила письмо из Ленинграда, из госпиталя, что для нее есть место, и уехала, судя по всему, надолго. Сам начальник заставы давно собирался в отпуск, и еще через две недели уехал, оставив заставу на нового заместителя.

Вскоре Аня пришла к Татьяне.

Ничего особенного в этом приходе не было. Жена старшины заходила каждый день — по хозяйству или просто так, посидеть часок-полтора и поговорить. С самого начала она, тридцатишестилетняя женщина, начала как бы опекать Татьяну — должно быть, это оказалось для нее просто потребностью. Но Татьяна уловила, почувствовала, что в тот раз Аня пришла не просто так.

— В поселок коврики завезли, — сказала она. — Дешевые. Ты бы съездила, купила... А то стенки голые, некрасиво.

— Да бог с ними, — махнула рукой Татьяна. — Я написала отцу, он картинки привезет. Мы с ребятами из Академии художеств дружили, они нас картинками задаривали.

— Ну, смотри сама... — Аня помолчала, оглядываясь, словно стараясь найти что-то такое, что можно поправить на свой лад или в чем-то помочь. — Что ты никак книжки не расставляешь? У тебя же много.

— Дернов полки не может сделать. Все некогда.

— Я своему скажу — сделает.

— Спасибо.

Аня опять помолчала.

— Вот что, Татьяна... Твой-то, оказывается, молодой, да крутой. Он что, всегда был таким?

— Я не замечала.

— Ну, с тобой он, может быть, и ласковый, а как Салымов уехал, у нас все переменилось. Обижает людей, вот что... Вчера встречаю Костю Емельянова — ну, ефрейтора, маленький такой, — а у него аж губы дрожат. Мать давно не пишет, соседи не отвечают — ясно, что-то случилось. Пошел к лейтенанту, попросился в поселок — телефонный разговор с Липецком заказать... Ну, а лейтенант так ответил... — Аня махнула рукой. Ей даже не хотелось передавать, что ответил лейтенант.

— Что он ответил?

— Что нечего сопли распускать. Дескать, не случится ничего с твоей мамочкой. И тут же сунул взыскание за плохо вычищенное оружие... Короче говоря, не понял по-человечески. —— Может быть, потому, что у него никогда не было матери? — сказала Татьяна, словно пытаясь оправдать мужа. Аня снова махнула рукой. При чем здесь это? Неделю или две назад услышал, как старшина разговаривает с провинившимся солдатом, и, даже не отведя старшину в сторону, сказал: «Да чего вы с ним нянчитесь? Поставьте по стойке «смирно» и читайте полчаса дисциплинарный Устав».

Все это было настолько неожиданно и неприятно, что Татьяна не сразу решилась на разговор с мужем. Что-то здесь было не так. Человек не может быть одним дома и другим — на службе. Значит, где-то, здесь или там, он надевает маску и становится фальшивым. Ей не верилось, что ласковый, заботливый, внимательный дома Дернов был фальшивым, а его настоящее так быстро начало проявляться там, в отношениях с людьми. Скорее всего, он напускал на себя строгость, уходя из дому. Зачем? Ей это было просто непонятно: она не терпела малейшую грубость и не любила грубых людей.

Нужно было поговорить, выяснить все до конца, успокоиться самой. Как назло, в тот день Дернов ушел обходить участок; это значило — вернется затемно и усталый до чертиков. Для разговора, конечно, самое неподходящее время. И все-таки, когда он пришел, повесил в прихожей тяжелый, набухший плащ, медленно стянул сапоги, она решилась: сегодня. Пусть разговор состоится сегодня. Даже хорошо, что он устал. Не так будет подбирать слова. Пусть даже не выдержит, нагрубит, зато все станет ясным.

Он действительно выглядел усталым. Сидел за столом и ел нехотя, словно не замечая, что́ Татьяна приготовила на ужин, и того, что сама она не ест, а сидит напротив и смотрит.