Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 51)
— Спасибо! — усмехнулся Жильцов. Он не видел, что идущий рядом Женька вдруг залился краской — вот это ляпнул так ляпнул про дурака-то. — Хорошо, что ты пошел со мной. Вечерами совсем худо одному...
И вот, сидя на траве с Кокоревым, Женька вспомнил этот вечер. То, что Жильцов ушел навестить Светличную, было для него хорошей новостью.
— Знаете, — мягко сказал он Кокореву, — это будет просто здорово, если он в нее влюбится. Но он в этом смысле какой-то... У него в жизни одна тяжелая история была. И еще вопрос — понравится ли он ей?
— А вы еще мальчишка, — фыркнул Кокорев. — Уж извините, конечно, меня, Женя.
С утра они полетели с начальником отряда на дальние заставы и вернулись лишь на третий день. Каланджи и Самохвалов сразу же начали послеполетный осмотр; командир, как обычно, занялся «литературой», Кокорев помогал ему. Устали все. Поэтому, когда Женька вошел в комнату и сказал, что ему сегодня нужно в город, Жильцов поглядел на него с удивлением.
— А ты разве никуда не пойдешь? — спросил Женька.
— Я лягу спать и буду спать сколько в меня влезет, — ответил Жильцов. — Куда ты собрался?
— Тоска по обыкновенному городу, — бодро ответил Женька. — Урбанизм — слыхал? После всей этой природы хочется подышать выхлопными газами.
— Дыши, — сказал Жильцов.
Главное, — и, как показалось Женьке, очень хитро, — было выяснено: сегодня Жильцов никуда не идет. Значит, можно спокойно действовать по плану.
Пункт первый: рынок уже не работает, цветочный магазин на улице Островского закрыт. Стало быть, сначала надо двинуть на окраину и у кого-то купить цветы.
Пункт второй: явиться с цветами в больницу. Он не знал, что Светличной там уже нет. Третьего дня, когда Жильцов вернулся, Женька спросил его как можно равнодушней: «Ну, как она там?» — и Жильцов ответил тоже спокойно и коротко: «Ничего».
Пункт третий: «Только что вернулись, командир устал, просил передать». И все.
Ему повезло — в первом же доме, куда он зашел, хозяйка понимающе заулыбалась и повела его в сад.
— Обычно-то мы не продаем, — сказала она. — Да у вас, видать, особый случай?
— Особый, — подтвердил Женька.
Хозяйка защелкала секатором — пять гладиолусов, несколько флоксов, тоненькие, воздушные веточки спаржи к ним, и снова — щелк, щелк — два георгина. Нашлась даже целлофановая обертка. Пятерка за все. Первый пункт выполнен.
А потом та же самая ехидная девчонка-регистраторша сказала:
— Вы разве не знаете, что она ушла? Ваш товарищ был здесь, с корзинкой, я ему сказала.
Женька вытащил из букета гладиолус, подумал и добавил к нему один флокс.
— Это вам. Мы с товарищем в ссоре, понимаете? Не разговариваем.
— Вы сегодня прилетели? Я слышала... Здорово гудит ваш вертолет.
— Здорово, — сказал Женька. — Особенно внутри. Хотите, я вас покатаю? Честное слово.
— Ладно, — сказала ехидная. — Чапаева, восемь, квартира два. И бросьте мне голову морочить.
Зато третий пункт начал выполняться с неожиданным для Женьки превышением плана. Она сама открыла ему дверь и, прыгая на одной ноге, втащила его в квартиру. Букет он отдал Светличной в коридоре. За букет — спасибо, а она никуда не отпустит его сейчас. Женька начал было отнекиваться: они после полета, летали три дня, устали страшно...
— И командир устал? — спросила Светличная.
— Еще бы! Машину-то он ведет все-таки... Три дня летать — это работенка.
— Хорошо, — сказала Светличная. — Но я вас все равно никуда не отпущу. Будем пить чай и разговаривать.
В комнате был еще один человек — пожилая женщина, и Каланджи поклонился ей. Светличная скакала по комнате, взяла с полки вазу, женщина остановила ее:
— Ты садись, я сама все сделаю. И вы присаживайтесь, молодой человек.
— Это тетя Катя, — сказала Светличная. Женька поклонился еще раз. — Садитесь сюда и рассказывайте.
— Что вас интересует? — спросил Женька.
— Все, — сказала Светличная.
— Командир просил передать вам большой привет. Вы не сердитесь на него. Он действительно очень устал. Лица нет на человеке.
— А я три дня слушала, слушала — нет вертолета. Думала, вы совсем улетели.
— Ну что вы! Разве командир не зашел бы к вам попрощаться? Он до конца месяца здесь будет.
— А вы?
— Мы тоже, конечно.
— Трудно, наверно, месяц вдали от дома?
— Дело привычное. А командира дома никто не ждет. У нас холостяцкий экипаж.
Он смотрел на Светличную и отметил про себя: так, хорошо, попал в «яблочко». Светличная опустила глаза. Значит,
— У командира только мать, и та в Ленинграде живет. Друзей, конечно, много...
— Друзей? — переспросила Светличная.
— Как у всякого очень хорошего человека, — пожал плечами Женька. Это пожатие должно было означать: странный вопрос, разве вы это не видите сами?
Женька сидел и краем уха слушал, как на кухне тетя Катя наливает чайник, чиркает спичкой, гремит посудой. Только бы подольше не закипал чайник. Этот разговор, не предусмотренный планом, был просто счастьем! «Ничего девушка, — подумал Каланджи. — Слышал бы сейчас этот разговор Кокорев! Вряд ли сказал бы тогда, что я мальчишка».
— Ноге лучше? — спросил он.
— Лучше. Болит еще, правда.
— Год назад командир вывихнул руку. Представляете, как болело? А он никому ничего не сказал и водил машину.
(Это было сплошное вранье. Но ничего более подходящего к случаю Женька придумать не мог.)
— Характер! — усмехнулась Светличная. Она поглядывала на Женьку искоса, но он уже не замечал этого. Он был сейчас, как глухарь на току. Он вырвался на простор, и его понесло без удержу. Характер? Да, характер! Смелый, решительный, сильный, добрый, справедливый — настоящий мужской характер.
— А у вас?
— Что у меня? У меня так — нормальный. А вот вы представьте себе: на высоте четыреста метров садятся моторы, и мы «сыпемся» вниз.
(Теперь это была правда. Он даже руками показал, как они «сыпались» и как Жильцов посадил машину.)
— Страшно было? — спросила Светличная.
— Знаете, когда машину ведет командир, мне ничего не страшно.
Чайник закипел, и тетя Катя принесла чашки, варенье, какие-то булочки. Она двигалась медленно, плавно, ставила все это на стол и тут же снова уходила, будто боясь помешать разговору.
— Брусничное? — кивнул на варенье Женька.
— Земляничное, — ответила Людмила.
— А-а, — сказал Женька. — Любимое варенье командира.
— А какой у него размер рубашек? — вдруг спросила Светличная. — И номер обуви. И что он читал в последнее время?
Женька изумленно поглядел на Светличную и понял, что переборщил. Она еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться. И вдруг ему захотелось, чтобы скорее пришла с чайником тетя Катя, — втроем будет уже совсем, совсем другая беседа, а про командира можно будет еще сказать как-нибудь вскользь, будто бы между прочим, даже случайно.
— Может, вам лучше кофе? — спросила Светличная. — Хорошо помогает от усталости.
— Спасибо, — сказал Женька и вдруг нашел, как резко сойти с курса. — Но все равно, знаете, такого кофе, какой готовит мой прадед, вы не пили. Вы были когда-нибудь в Гагре?
Нет, Светличная никогда не была в Гагре.
А Женька рассказывал, что в Старой Гагре, возле причала, под старыми платанами есть маленький голубой буфет — так вот, прадед до сих пор в свои восемьдесят шесть работает там, варит кофе. Одна чашечка — и сердце готово выпрыгнуть. Есть люди, которые едут из Адлера, Сочи или Сухуми специально для того, чтобы выпить чашечку прадедова кофе.