Евгений Воеводин – Крыши наших домов (страница 52)
— Так что извините, я лучше чаю, — сказал Женька. — Да мы с командиром вообще предпочитаем чай.
Это получилось просто здорово! Как бы вскользь, между прочим, даже случайно и, главное, уже мягче — «мы с командиром».
— Вы отнесите ему баночку варенья, — сказала Людмила.
Женька замахал руками. Зачем? Тут же он спохватился:
— Зайдет — подарите ему сами.
Он пил чай уже торопливо и уже стыдясь того, что наговорил, и знал, что Светличная решительно все поняла и поэтому старательно прячет глаза, потому что они смеются. «Мальчишка, конечно, мальчишка, совсем щенок, дурак набитый, надо было бы подбить на этот разговор Кокорева, вот он-то сумел бы, конечно. Нет, все-таки это должен был сделать именно я, а не Кокорев, он здесь ни при чем, это только мое дело...»
Тетя Катя снова вышла и вернулась с банкой земляничного.
— Это мое, из лесной ягоды, — сказала она.
— Командир, наверно, больше любит из садовой? — спросила Светличная, и Женька начал хватать чай крупными глотками, чтобы только ничего не ответить ей.
Тетя Катя словно бы выручила его.
— Из садовой их другой товарищ предпочитает. Как его?.. Самохвалов, — грустно сказала она.
— Вы знаете Самохвалова? — удивился Женька.
— Знаю, — отвернулась тетя Катя. — Он у моего сына работает. Двести рублей загнул за воду.
— За какую воду?
Он не сразу вспомнил, что прапорщик, отпрашиваясь у него в город, объяснил: надо помочь одному другу наладить водопровод, поставить мотор, то да се. Стало быть, никакого друга нет, а по вечерам Самохвалов, попросту говоря, зашибал деньгу!
— Так, — совсем как сердящийся Жильцов, сказал Женька.
Чай был допит. Он посидел еще немного для приличия, но пора было уходить. Как он ни отнекивался, банку с вареньем все-таки пришлось взять. Уже на улице он подумал, как будет выкручиваться с этой банкой и, главное, рассказывать или не рассказывать командиру о Самохвалове. Лучше не рассказывать. Он обязательно спросит: «Откуда ты знаешь?» Что тогда отвечать?
Когда он тихонько вошел в комнату отрядной гостиницы, то услышал легкое похрапывание Кокорева. Командир еще не спал. Он сидел за столом и что-то писал, должно быть, письмо.
— Надышался? — шепотом спросил он. — А это у тебя что?
— Варенье, — так же шепотом ответил Женька. — Купил у одной бабки. Твое любимое, земляничное. Помнишь, ты мне говорил как-то...
— Я? — удивленно спросил Жильцов. — Это что-то новое в моей биографии! Ты же знаешь — я вообще не люблю сладкого, так что будешь есть его сам. — И добавил уже по-деловому: — Ты отрегулируй еще раз тяги. Что-то они мне не нравятся...
...И все-таки наутро Каланджи проснулся с чувством удовлетворенности сделанным. Конечно, рано или поздно все всплывет — и про букет, и про варенье, и это вранье. Ну, выдаст ему Жильцов, может быть, пару подходящих к случаю слов. Зато он мог дать голову на отсечение, что сегодня Светличная спала хуже, чем он, — наверняка думала о Жильцове, а именно это, как говорится, и надо было доказать.
С тем же настроением он пошел к вертолету. Утро было холодное, и часовой ходил возле машины взад-вперед, чтобы разогреться. Самохвалова еще не было. Вспомнив о Самохвалове, Женька подумал, что все равно придется рассказать о нем командиру, — пусть решает. И когда Самохвалов с мятым после сна лицом наконец-то появился на площадке, Каланджи сказал ему с неожиданной для самого себя резкостью:
— По-вашему, я один должен ковыряться здесь?
— Вчера же все сделали, товарищ лейтенант.
— В машине никогда не бывает «все», — сказал Женька. — Проверьте еще раз маслопроводы. А потом прогоним на разных оборотах.
Самохвалов облизал губы и полез в открытую дверцу капота.
Вообще-то говоря, Самохвалов был Женьке не нужен. Больше всего он любил работать один. Машину он знал наизусть, как таблицу умножения, и испытывал к ней странное чувство — ласковое, даже немного уважительное, как к близкому существу, с которым можно интересно провести время. Иногда, работая, он начинал разговаривать: «Сейчас, голубушка, мы тебя подтянем, разболталась ты, милаха, а мы разболтанных не любим», или: «Погоди, сменю тебе трубочку, новую поставлю, бегай с новой...» Две аварии, которые случились с
Сейчас ему надо было отрегулировать тяги — работа часа на три, не меньше. Полетов на сегодня не предвиделось, и, работая, Женька перестал думать обо всем на свете — о Самохвалове, Жильцове и Светличной, даже об Ийке, которая писала, что ей за один месяц сделали три предложения.
— Я закончил, товарищ лейтенант, — сказал Самохвалов. — Разрешите идти?
— Заполните формуляр двигателя, я проверю, — сказал Женька.
— Заполню, — кивнул Самохвалов, не двигаясь с места. — Просьба у меня к вам, товарищ лейтенант... В последний раз отпустите на вечер. Я же говорил вам — друг у меня здесь...
— Друг? — переспросил Каланджи, и Самохвалов быстро облизнул губы. — Значит, это вы с друга две сотни берете?
Должно быть, от неожиданности у Самохвалова как-то странно начали прыгать глаза.
— Деньги, товарищ лейтенант, никогда не лишние. Мы еще при социализме живем все-таки.
— А вы в социализме только одни деньги видите? — взорвался Женька. Это получилось совсем уж непонятно как. Он не говорил, он кричал: — Вы рвач, прапорщик! Понимаете? Хапуга, левак, шабашник!
Самохвалов усмехнулся. Он сумел взять себя в руки раньше Женьки.
— Плохо на вас действует командир, — сказал он. — А я вам этих оскорблений не прощу. В политотделе встретимся.
Он повернулся и пошел. Женька крикнул:
— Прапорщик Самохвалов!
— Ну что еще? — обернулся тот.
— Вы забыли устав? — ярился Женька. — Подойдите сюда. Ну?
Самохвалов нехотя вернулся и поднес руку к фуражке.
— Разрешите идти, товарищ лейтенант?
— Идите.
На этот раз Самохвалов повернулся четко...
Женька отошел подальше от машины, сел на траву и закурил. Он курил одну сигарету за другой и все не мог успокоить расходившиеся нервы — сегодня он впервые в жизни кричал на человека, и в душе было как-то гадко и пусто. Мог бы, наверно, сдержаться, надо было сдержаться... Он недовольно глядел, как к нему идет Жильцов, — сейчас ему не хотелось разговаривать ни с кем, даже с командиром, и он не поднялся, когда Жильцов подошел.
— Ну как у тебя?
— У меня перекур, — не своим, сухим, официальным тоном сказал Женька, помолчал и добавил: — Прошу запретить прапорщику Самохвалову выход в город.
Жильцов внимательно поглядел на Женьку и кивнул на вертолет:
— Что, брат, в машине-то небось легче разобраться, а?
8. День рождения Тойво Августовича
За два дня им пришлось вылетать трижды — три раза с БИПа сообщали о неопознанных целях возле побережья, и все три раза тревога оказывалась напрасной. Пустая лодка, которую унесло в море. Целая секция плота — «пучок», как говорят сплавщики, — надо полагать, ротозеи не заметили, как «пучок» оторвался от плота и поплыл своим путем. Третья цель — наш рыбацкий мотобот, на котором, как выяснилось позже, отказала рация. И опять Жильцову приходилось писать ворохи бумаг на каждый полет (Кокореву он не доверял) и в графе «Вид полета» проставлять слова: «Полет боевого применения», хотя посторонний мог бы и усомниться! так ли это? Подумаешь — лодка, или плот, или наша же посудина!
Он радовался одному: они вылетали через двадцать пять или тридцать минут после того, как с БИПа поступал сигнал о цели. Конечно, в этом была прежде всего Женькина заслуга. Казалось, он довел машину до того совершенства, которое начисто исключает всякие случайности. И все эти дни Женька тоже работал как вол.
Что у него произошло с Самохваловым, Жильцов так и не знал, но, искоса наблюдая за ними, замечал: разговаривают вроде бы нормально, правда, только по делу. Самохвалов был угрюм — в город он не ходил.
Да бог-то с ним, с настроением Самохвалова! У Жильцова тоже настроение было не ахти. Вечером его позвали к телефону: звонила мать. Связь была плохая, голос матери то исчезал, то гремел в трубке, — ей приходилось кричать.
— Алешенька? Как ты, Алешенька? А я у тебя живу... За грибами хожу, За грибами, ты слышишь? Коля сюда перебрался. Я говорю, Коля Бусько к нам перебрался. Как ты, Алешенька?
Потом трубку взял Бусько. Неудобно было спрашивать его прямо, но они хорошо понимали друг друга.
— Ну, как ты, старик?
— Все, Алеша.
— Совсем все?
— Окончательно.
— Слушай, ты нос не вешай. Может, оно и к лучшему.
— Может. Ты не против, что я в твой ангар забрался?
— Чего это тебя щепетильность разбирает? Ты когда в отпуск?