Евгений Сухов – Влюбленный злодей (страница 26)

Ну, я решил перепроверить, правду ли мне сказал околоточный. Походил, поспрашивал. Оказалось – чистая правда. Никто из лодочников про неудавшееся самоутопление даже не слышал. Потом я направился к Борковским, чтобы выяснить, кто выдумал эту басню и с какой целью. Пришел. Спрашиваю госпожу генеральшу: «Вы сами видели, что кто-то в реку бросался? Поскольку всех обошел, кого мог, но никто такого не видел»… «Нет, – отвечает генеральша, – сама не видела, дочь моя видела». Идем к дочери: «Это вы видели, как в Оку человек кинулся, и потом его лодочники спасли?» – «Я, – отвечает. – Он едва не погиб». – «А может, вы знаете, почему он в реку кидался?» – спрашиваю я дочь генеральскую так, для проформы, и вдруг слышу ответ: «Знаю». – «И отчего же» – «От неразделенной любви ко мне», – отвечает генеральская дочь. Я ей: «Что же, это поклонник ваш? Знаете вы его? Как его имя-фамилия?» А она: «Нет, это не поклонник. И как его зовут, не знаю. Я его вообще сегодня в первый раз увидела». – «А откуда же вам известно, что это от неразделенной любви человек утопиться пытался?» – «А он мне сам это написал», – отвечает дочь генерала и письмо показывает. Дескать, письмо это сегодня подбросили…

– Вы его читали? – задал я вопрос приставу.

– Как можно! Это же не мне письмо было, – с некоторым недоумением посмотрел на меня пристав.

– А скажите, – после недолгого раздумья спросил я Дмитрия Михайловича, – какое у вас сложилось впечатление о юной графине Борковской?

– Отвечала она очень уверенно. Будто правду говорила, – посмотрел на меня пристав Протасов.

– А вы полагаете, что она неправду говорила? – быстренько ввернул я приставу новый вопрос.

– Тогда я не знал, что и думать, – чуть поразмыслив, ответил Дмитрий Михайлович. – Судите сами: никто происшествия с попыткой само-утопления не видел, и только одна юная особа рассмотрела его из окон своего дома. Причем она его лично не знает, но утверждает, что неизвестный хотел покончить собой из-за любви к ней. – Пристав немного помолчал. – Околоточный ее рассказ басней обозвал. А я… Я не знаю…

– Хорошо, – записал я рассказ пристава Протасова в свою памятную книжку. – И чем закончился ваш визит к Борковским?

– Я не стал более ничего выпытывать у генеральской дочери и обратился к генеральше: «Как вы желаете, чтобы мы поступили: продолжили розыски этого господина, пытавшегося утопиться… из-за вашей дочери, или оставили все как есть?» – «Я не хочу, чтобы вы давали ход этому делу, – с ходу ответила мне генеральша, и я понял, что решение это она приняла не тотчас. – В конце концов, это касается нашей семьи и никого более». Я не стал с ней спорить, откланялся и отбыл восвояси, – закончил свой рассказ Дмитрий Михайлович и добавил: – У нас настоящих дел невпроворот, так что расследовать басни как-то не с руки…

– Значит, все-таки «басни»? – в упор посмотрел я на пристава.

– Думаю, да, – не очень уверенно произнес он.

– Ну что, одной неясностью стало меньше? – глянул на меня полицеймейстер Таубе.

– Полагаю, что да, – ответил я, – хотя многое еще предстоит прояснить.

– Что ж, удачи вам и скорейшего завершения расследования этого дела, – пожелал барон фон Таубе, как мне показалось, искренне.

– Благодарю вас, – так же с чувством ответил я.

Вернувшись в свой гостиничный нумер, я поначалу никак не мог понять, что меня так тревожит и не дает привести в порядок мысли. А потом понял: покоя мне не давала странная периодичность всего случившегося за несколько месяцев, а еще то, что все произошедшее так или иначе затрагивало юную графиню Юлию Александровну.

Я достал свою памятную книжку, раскрыл записи и продолжил размышления…

Первые два анонимных письма появились в доме Борковских двадцать седьмого мая.

Двадцать восьмого июня произошел странный случай с попыткой самоубийства в Оке молодого человека (и спасения его лодочниками), чего никто не видел, кроме дочери генерала.

На следующий день, двадцать девятого июня, в особняк Борковских было подкинуто письмо с признанием этого молодого человека в любви и объяснением желания утопиться. Письмо было адресовано Юлии Александровне…

В ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое июля было совершено дерзкое нападение на молодую графиню Юлию Борковскую с попыткой изнасилования (чего не случилось благодаря бдительности горничной Евпраксии Архиповой).

Утром двадцать восьмого июля генеральская дочь увидела своего ночного мучителя, прогуливающегося по набережной Оки и посматривающего на ее окна, что можно расценить как неслыханную наглость. Но уже через минуту, когда в окно посмотрел генерал Александр Юльевич, набережная была совершенно безлюдна…

Двадцать седьмое, двадцать восьмое, двадцать девятое… Поразительное однообразие в числах.

Что это? Совпадения?

Вряд ли…

15. О чем поведал новый свидетель

Наука графология была совсем еще молодой – первые серьезные работы стали появляться в Российской империи менее десяти лет назад. И как нередко случается с нововведениями, графология приживалась в следственных органах с трудом; особенно не в чести она была у людей старой школы, таких как Николай Хрисанфович Горемыкин, имевших против нее стойкое предубеждение.

Особенно любопытна была большая научная работа психографолога Ильи Федоровича Найтенштерна, называющаяся «Психографология» и не встретившая жесткого сопротивления оппонентов, потому что содержала обширную фактологическую базу.

Илье Федоровичу Найтенштерну в своей работе удалось доказать, что особенности почерка, присущие каждому человеку, есть явление уникальное, как, к примеру, отпечатки пальцев. Почерк формируется максимум к двадцати пяти годам, все последующее время остается в своих базовых характеристиках неизменным и персональным.

– Причины индивидуальности почерка кроются в психических и физиологических особенностях, а также в типе нервной системы, – сказал мне еще при первой нашей встрече Илья Федорович. – Например, заглавная буква Г, по форме написания похожая на строчную, говорит о том, что человек, написавший ее, мягок, прост в обращении и, скорее всего, искренен.

Прямая буква М без каких-либо закруглений говорит о прямоте и недюжинной силе воли. А буква Ы, похожая на цифру шестьдесят один, может поведать нам, что человек, ее написавший, влюбчив и дружелюбен.

Если, к примеру, вам в руки попадет письмо с почерком грубым и жирным и буквами, выведенными слишком старательно и дугообразно, то можно задаться вопросом, а не преступник ли автор данного письма. – Не дожидаясь моего ответа, эксперт добавил: – Скорее всего, так оно и окажется. А если буквы будут слабые и неровные, часто опускающиеся книзу, а вторые палочки часто не закончены, то это говорит о том, что человек, написавший эти строки, серьезно болен, причем хронически и тяжко…

По письму, милостивый государь, можно определить не только основные черты характера человека, в нашем случае преступника, но также установить, здоров он или болен. Причем можно предположить с большей или меньшей степенью точности, каким именно заболеванием страдает владелец конкретного почерка. А еще можно узнать скрытые способности человека и помочь ему определиться в профессии…

Илья Федорович Найтенштерн был большой умницей, и когда мне принесли телеграмму с вестью о его приезде в Нижний Новгород, я был несказанно рад, поскольку в отличие от судебного следователя Горемыкина верил в графологию и почерковедческую экспертизу. К тому же Илья Федорович был отнюдь не экспертом из числа бывших учителей, один из которых регулярно привлекался Николаем Хрисанфовичем для составления почерковедческой экспертизы, а ученым с европейским, если не сказать мировым, именем.

Я забронировал для Найтенштерна один из лучших нумеров в гостинице и в означенное время поехал встречать ученого на вокзал.

Илья Федорович приехал первым классом и имел с собой из поклажи только небольшой дорожный саквояж, будто отправился ненадолго и совсем недалеко. На перроне было множество народа, но фигуру психографолога не заметить было нельзя: Найтенштерн был на целую голову выше остальных пассажиров и встречающих.

Поздоровались мы как старые добрые приятели и здесь же, на Вокзальной площади, взяли извозчика.

– Гостиница «Париж» на Покровке, – сказал я.

Когда проезжали мимо Окружного суда, Илья Федорович спросил:

– Это что, губернаторский дворец?

– Дворец, – ответил я. – Но не губернаторский, а правосудия… – И пояснил: – Это здание Окружного суда.

Подъехали к гостинице. Я рассчитался с извозчиком, и мы прошли в холл. Илью Федоровича записали в книге приезжих и проводили до забронированного мною нумера.

– Вы отдыхайте покуда, а я…

– А что мне отдыхать? Я совсем не устал, – не дал мне договорить Найтенштерн. – Вот если бы вы могли меня сразу обеспечить работой, я был бы вполне удовлетворен, – добавил Илья Федорович, входя в нумер и оглядывая его. – Неплохо, неплохо… А что, здесь вполне можно жить и работать. Правда, я сказал своей супруге, что отлучаюсь всего на два-три дня…

– Вы полагаете, этого времени вам хватит для того, чтобы провести психографологическую экспертизу писем? – поинтересовался я.

– Если вы принесете мне эти письма сегодня, думаю, вполне хватит, – резюмировал Илья Федорович и опустился на диван, поставив свой дорожный саквояж рядом.