Евгений Сухов – Влюбленный злодей (страница 25)

– Ну, а что я знаю, – как-то не очень уверенно произнесла горничная. – Я мало чего знаю. Барышня тогда на роялях играли в гостиной, а тут прямо напротив окон он и остановился…

– Кто – он?

– Ну, он, молодой человек, – ответила Евпраксия Архипова.

– Остановился – и чего? – спросил я.

– Стал в окошко глядеть, а опосля начал выказывать свой восторг, – продолжила горничная.

– А как именно он «выказывал свой восторг»? – спросил я.

– Да всяко, – ответила Евпраксия Архипова и посмотрела на меня так, как смотрят на малое дите няньки и мамки. – И руками махал, и слова разные говорил, и на свидание барышню звал.

– Ясно, – заключил я. – А ты этого молодого человека видела?

– Да откудова ж мне видеть-то? – удивилась девушка.

– Тогда откуда же ты знаешь, что молодой человек останавливался против окон гостиной, глядел в них и выказывал свой восторг по поводу игры на рояле Юлии Александровны? – в свою очередь выразил удивление я.

– Дык разговор слышала… Я рядом стояла, когда молодая барышня об этом своей маменьке рассказывали, – пояснила Евпраксия Архипова.

Теперь, наконец, стало кое-что проясняться.

– Ну, хорошо, – изрек я. – Молодой человек «выказал свой восторг». Что было дальше?

– А дальше он как был в одеже, так и бросился с набережной в Оку, – подняла на меня испуганный взор горничная. – Тут лодочники-перевозчики сбежались, вытащили его из воды в самый последний момент и привели в чувство. Если б не они, он точно бы утоп…

Девушка вздыхала, охала и переживала так серьезно, будто произошедшее приключилось именно с ней. Причем не далее как на прошлой неделе.

– Все это Юлия Александровна рассказывала Амалии Романовне? – поинтересовался я, предполагая, каков будет ответ.

– Ага.

– То есть твоя барышня все это сама видела из окна?

– Сама, – согласилась горничная.

– Та-ак, – в задумчивости протянул я. – Неудачное утопление молодого человека случилось двадцать восьмого июня, а анонимное признание в любви молодой барышне от несостоявшегося утопленника пришло на следующий день, то есть двадцать девятого июня.

– Верно, барин.

Интересная получается история… Нападение на юную графиню случилось с двадцать восьмого на двадцать девятое июля. По словам Григория Померанцева, пребывающего ныне в отделении предварительного заключения в качестве грабителя и пособника убивца ночного сторожа, первые два подметных письма появились в генеральском особняке двадцать седьмого мая. И одно из них нашла Евпраксия…

– А скажите-ка мне, Евпраксия… как вас по батюшке? – мельком глянул я на горничную, не желая дать ей догадаться, что следующий вопрос будет весьма важным.

– Дормидонтовна, – ответила служанка.

– А скажите-ка, Евпраксия Дормидонтов-на, – повторил я, – почему вы не сообщили мне – ну тогда, когда мы разговаривали с вами о подметных письмах, – что первые два анонимных письма были найдены в вашем доме еще в конце мая, а если быть точнее – двадцать седьмого числа? И одно из этих писем нашли именно вы?

– А вы откудова знаете? – вскинула на меня удивленный взгляд Евпраксия Архипова.

– Оттудова, – в тон собеседнице ответил я. После чего посуровел, давая понять, что речь идет о серьезных вещах, и продолжил строго: – Сокрытие или отказ от дачи показаний свидетелем есть сознательное препятствие следствию и является деянием, уголовно наказуемым. Так вы находили двадцать седьмого мая сего года анонимное подметное письмо? Отвечать! – прикрикнул я на нее и устрашающе зыркнул исподлобья.

– Да, находила, – съежилась от страха горничная. Она снова не решалась на меня взглянуть и сидела тихонько, зажав ладони между колен.

– А почему раньше об этом не сказала? – перешел я на «ты», давая понять служанке, что если я и сержусь на нее, то не слишком шибко.

– Барыня… – совсем не слышно прошептала Евпраксия Архипова и осторожно оглянулась.

– Что – барыня? – оглянулся я вслед за горничной.

– Барыня Амалия Романовна не велели никому говорить, – повторила Евпраксия чуть громче.

– Ясно. – Я понимающе кивнул. – Ну что, давайте на этом завершим наш разговор. Можете быть свободны.

Попрощавшись, горничная ушла.

Когда я покидал гостиную, мне показалось, что я слышу шуршание шелкового платья. Неужели графиня Амалия Романовна подслушивала наш с Евпраксией разговор? Такое не исключено – не все в этом доме гладко, как мне пытаются представить.

14. Натуральная басня

Самое время навестить барона фон Таубе. Я был принят незамедлительно. Кроме него в кабинете находился его помощник по сыскной части подполковник Знаменский.

– Проходите, господин коллежский советник, – пригласил полицеймейстер, – садитесь вот в это кресло, – показал он на место рядом с господином Знаменским.

Поблагодарив, я присел, положив перед собой памятную книжку.

– Так чем обязан, позвольте узнать?

– В расследуемом деле выявилось немало интересных моментов, на которые не обращали внимание прежде.

– Позвольте узнать, какие именно? – слегка нахмурился фон Таубе.

– Двадцать восьмого июня сего года некий молодой человек, имени которого я не знаю, совершил попытку утопления в реке Оке, прыгнув в нее с набережной напротив особняка, в котором проживает генерал Борковский с семейством. Это видела собственными глазами молодая графиня Юлия Борковская, о чем она и сообщила своей матушке. Попытка самоутопления оказалась неудачной, его выловили лодочники и вытащили на берег. А на следующий день в особняке генерала Борковского было обнаружено анонимное письмо, написанное этим самым несостоявшимся утопленником, в котором он признается в любви к молодой графине Юлии Александровне и заявляет о своем намерении покончить с собой, поскольку юная графиня не разделяет его любовь и у него нет никаких надежд исправить положение. У меня к вам просьба…

– Я весь внимание.

– Мне бы очень хотелось узнать подробности этого происшествия, как говорится, из первых уст.

– Я что-то слышал об этом, – в задумчивости произнес барон. – Но сейчас, к сожалению, припомнить обстоятельств дела решительно не могу, – виновато развел он руками. – Вот что… Вам надлежит обратиться к приставу Протасову. Неудавшийся утопленник прыгнул с набережной в его части города… Вызвать вам его?

– Да, будьте так добры, – кивнул я.

Пока я ожидал прихода пристава Протасова, полицеймейстер Таубе спросил меня, как успешно идет мое расследование дела отставного поручика Скарабеева, поскольку заинтересованность самого Государя Императора в скорейшем и непредвзятом раскрытии этого дела была известна Александру Александровичу.

– Полагаю, дело близится к завершению, хотя из-за многих неясностей в нем до истины еще далековато, – ответил я, давая понять, что до той поры, пока дело не завершено, никакой конкретики от меня не добиться никому, включая самого полицеймейстера. К тому же я говорил правду: неясности в этом деле имелись, и немалые…

– Если нужна еще какая помощь, мы все, – барон фон Таубе посмотрел на своего помощника по сыскной части Знаменского, – к вашим услугам.

– Благодарю вас, – искренне ответил я.

Пристав одной их четырех городских полицейских частей Дмитрий Михайлович Протасов оказался человеком с юмором и отличной памятью, что для служителя полиции весьма полезное качество. Что же касается юмора, он в любом деле не бывает лишним, а в полицейском – тем более. Поскольку ежели ко всему, с чем приходится сталкиваться по долгу службы, относиться с переживанием, то сердце может просто не выдержать.

– Да, – сказал пристав Протасов, – ту ситуацию я хорошо помню. Двадцать восьмое июня, день весьма прохладный, да еще к вечеру дождь стал накрапывать. Словом, погода мерзкая, особенно не покупаешься… И тут мне докладывают, что днем человек в воду сиганул, утопиться, видите ли, пожелал, да лодочники этого дурня вытащили. Я спрашиваю, откуда это известно? А мне ответствуют, что соседи графа Борковского эту новость сообщили со слов генеральши Борковской… – Дмитрий Михайлович перевел дух. Мы, в свою очередь, – я и полицеймейстер барон фон Таубе с помощником по сыскной части подполковником Знаменским – внимательно его слушали. – Я послал своего околоточного, чтобы тот разобрался. Чтобы выяснить, кто такой, почему решил наложить на себя руки, кто этого несчастного спас, сколько имелось свидетелей этого происшествия и что конкретно они видели. То есть произвести по форме розыскные действия, ибо оставлять таковое происшествие без внимания – значит дать повод к повторению подобного…

– Совершенно с вами согласен, – вставил я.

– Околоточный разбирался с этим делом до полуночи. А наутро явился ко мне для доклада, по которому выходило, что никто в день двадцать восьмое июня в Оку не бросался, и никто никакого молодого человека из реки не спасал. Я к околоточному: «Как так? Верно, ты все это время в трактире просидел или к милашке какой в гости хаживал, поэтому и сказать тебе нечего?» А он мне: «Никак нет, господин пристав, ходил всюду, расспрашивал соседей Борковских, лодочников и перевозчиков и прочих встречных и поперечных… И ответ мне следовал один: никто ни утром, ни днем, ни вечером двадцать восьмого июня, как и двадцать седьмого числа и ранее, в Оку топиться не кидался, и никого из реки не спасали. Все, что говорилось про неудавшегося утопленника и его спасение, – сплошная небылица!»