Евгений Сухов – Влюбленный злодей (страница 28)

Вошел лакей. Я сбросил верхнюю одежду ему на руки и прошел в гостиную.

Через минуту в ней появился упитанный мужчина лет пятидесяти с хвостиком, в николаевских бакенбардах и усах с лихо закрученными кверху концами. Был он в роскошном турецком халате, домашних туфлях и курительной шапочке, чтобы волосы не пропахли табачным дымом. Оглядев меня, он представился:

– Геральд Францевич Аллендорф, барон.

– Воловцов Иван Федорович, коллежский советник.

– Чем обязан? – хмуро поднял брови барон Аллендорф.

– Мне нужен ваш камердинер Федор Осипчук, – ответил я.

– Зачем он вам? – поинтересовался Геральд Францевич, что я посчитал не очень вежливым.

– Я должен его допросить, – пояснил я. – По долгу службы.

– А что вы желаете у него узнать? – спросил барон таким тоном, будто я находился у него в подчинении.

Прозвучавший вопрос был уже совершенно бестактным и неуместным. Самая подходящая минута, чтобы ответить соответственно:

– Ведется следствие. Ваш камердинер Федор Осипчук – свидетель. Покуда идет следствие, в его ход посторонние лица не должны посвящаться. Это запрещено.

– Но его уже допрашивали, – не желал уступать Геральд Францевич.

– Ничего. С него не убудет, – заявил я и уперся взглядом в хозяина дома.

Губы барона неприязненно дрогнули. Похоже, он не привык, когда ему перечат.

– Знаете что? – Барон выставил вперед ногу, приняв позу человека, собирающегося твердо стоять на своем. – Мы вовсе не обязаны…

– Обязаны, милейший! Еще как обязаны, – не дал я довершить гневную тираду Геральду Францевичу. – Мне что, послать за приставом, чтобы вашего камердинера вывели ко мне насильно?

Какое-то время барон Аллендорф угрюмо молчал, просчитывая дальнейшие действия. Наконец, подозвал слугу, находящегося поблизости, и велел ему позвать камердинера.

– Это произвол! – все же решил выказать возмущение Геральд Францевич. – Я буду вынужден обратиться к господину губернатору!

– Ваше право, – спокойно парировал я последнюю фразу барона и отвернулся к окну.

– Звали, барин?

Я обернулся на голос. Возле Геральда Францевича стоял человек в длинной рубахе и плисовых штанах. Лихо закрученные кверху кончики усов и высокие бакенбарды до середины щек делали его похожим на хозяина. Впрочем, мне уже не раз приходилось убеждаться, что каков хозяин, таков и его слуга. И не только внешне…

– Звал, – недовольно буркнул барон Аллендорф. – Вот, Федор, этот господин, – Геральд Францевич неохотно указал на меня, – желает тебя допросить. Он судебный следователь…

– Дык меня уже допрашивали? – удивился Федор и уставился на хозяина.

– Ничего, расскажешь все как было еще раз, – с каким-то внутренним подтекстом промолвил Геральд Францевич и выразительно посмотрел на своего слугу.

Оставалось предположить, что подготовка Федора Осипчука как лжесвидетеля не обошлась без участия барона Аллендорфа…

– Я бы попросил оставить нас, – заявил я барону Аллендорфу, после того как он приказал своему камердинеру Федору рассказать мне «все, как было, еще раз».

Геральд Францевич по-бабьи фыркнул и вышел из гостиной.

– Меня зовут Иван Федорович Воловцов, – представился я Федору Осипчуку. – Я судебный следователь по особо важным делам. Приехал из Москвы помочь в расследовании дела отставного поручика Скарабеева по распоряжению Правительствующего Сената, которому было поручено разобраться в этом деле скорейшим и самым тщательнейшим образом самим Государем Императором.

Произнеся это, я глянул на камердинера, который буквально на моих глазах сразу сдулся и пожух. Даже кончики его усов смотрели вверх как будто под меньшим углом.

– Мне стало известно, что вы дали показания касательно знакомства лакея господ Борковских Григория Померанцева с находящимся в данный момент под следствием отставным поручиком Скарабеевым. И что вы явились свидетелем того, как лакей Померанцев обещал помочь Скарабееву пробраться в дом Борковских в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое июля, когда на графиню Юлию Александровну было совершено нападение. Это так? – спросил я, пристально наблюдая за камердинером.

– Да, – едва слышно ответил Федор.

– А что именно вы слышали, позвольте полюбопытствовать? – откинулся я на спинку стула, продолжая смотреть на собеседника.

– Я прогуливался по набережной, ожидая возвращения баронессы…

– Позвольте, – прервал я Федора, – я не спрашивал про то, что вы делали на набережной и кого вы ждали. Я спросил: что вы слышали? То есть о чем говорили лакей Борковских Григорий Померанцев и поручик Скарабеев? – пояснил я. И добавил не без сарказма: – Так что опустите начало выученного вами текста и переходите сразу к прямой речи.

Кончики усов камердинера опустились еще ниже. Стараясь не подать вида, что он правильно понял последнюю мою фразу, Федор Осипчук заговорил:

– Когда господин поручик Скарабеев стал смотреть в окно гостиной, из-за угла дома появился Померанцев и сказал ему: «Берегитесь! Вас могут заметить, спрячьтесь!» Господин поручик тотчас отошел от окон и спросил: «Как же я смогу войти в дом?» Померанцев ответил: «Будьте покойны, я все устрою. Только позже, когда все уснут».

– Именно так написано в ваших показаниях, – изрек я. – А скажите, дом Борковских ведь находится в отдалении от набережной?

– Да-а, – протянул камердинер барона Аллендорфа.

– Саженей в трех-четырех? – поинтересовался я.

– Бо-ольше, – снова протянул Федор Осипчук.

Тут я повернул голову в сторону и насколько можно тихо произнес:

– Так как вы могли услышать, что говорили между собой лакей Померанцев и поручик Скарабеев?

– Чего? – переспросил Федор.

Я прибавил немного в голосе:

– Я говорю: как вы могли услышать, что говорили между собой лакей Померанцев и поручик Скарабеев?

– Прошу прощения, господин судебный следователь, но я вас не слышу, – произнес камердинер и тревожно посмотрел мне в глаза.

– Вот как… А я полагал, что у вас исключительный слух, – произнес я уже своим обычным голосом, добавив в него притворной печали. – Я спрашивал вас: «Как вы могли услышать, что говорили между собой лакей Померанцев и поручик Скарабеев, если особняк Борковских находится в достаточном отдалении от набережной?»

– Они говорили довольно громко, – ответил Федор Осипчук.

– Настолько громко, чтобы вы могли их слышать и потом рассказать об этом судебному следователю? Это уже не «громко», батенька, а настоящий крик! От такого и оглохнуть можно, – придал я голосу жесткие нотки. – Кстати, откуда вы знаете поручика Скарабеева?

– Он часто прогуливался по набережной, и однажды, когда я был вместе с Гришей Померанцевым, а мы с ним хорошо знакомы, я спросил его, кто этот офицер. И Гриша мне ответил, что это поручик Скарабеев, новый подчиненный его барина, – без запинки ответил камердинер.

– А что вы так долго молчали? – насмешливо посмотрел я на него. – Аж пять месяцев?

– Не хотел ввязываться, – последовал ответ.

– Но ввязались… Потому что замучила совесть… – произнес я без всякой вопросительной интонации.

– Ага. Не мог больше молчать, – поддакнул Федор Осипчук.

– Ну я так и думал – я подпустил в голос зловещие нотки и перешел на «ты»: – А ты слышал, что именно я сказал, когда представлялся?.. Могу напомнить. Я сказал, что расследую дело по распоряжению Правительствующего Сената, коему предписано разобраться самым тщательнейшим образом самим Государем Императором. Значит, он держит это дело под своим личным контролем. Понимаешь ты, что это значит?

Камердинер барона Аллендорфа сморгнул, по его лбу, а затем и по щеке побежала капелька пота. Она застряла в густых бакенбардах, но через несколько мгновений скатившиеся со лба вторая и третья капельки догнали первую. Еще через мгновение из-под бакенбард выкатилась большая капля и, готовая вот-вот упасть, повисла на подбородке…

Все. Допрашиваемый был почти готов. Оставалось еще чуть нажать, напустив побольше жути, и камердинер Федор Осипчук тепленьким падет к моим ногам, как подстреленный на охоте вальдшнеп.

– А это значит… – тут я выдержал паузу, во время которой сделался серьезнее лицом и нахмурил брови, – что Государю Императору будут известны все обстоятельства дела, включая действующих лиц и свидетелей. И он проследит, чтобы все получили по заслугам. И кто помогал проведению следствия и установлению истины, и кто мешал расследованию, пытаясь увести его в сторону ложными показаниями. – После этих слов я в упор посмотрел на Федора: – Дача ложного без присяги свидетельского показания на предварительном следствии согласно девятьсот сорок третьей статьи «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» наказывается тюремным заключением, – тут я сделал паузу, испепеляя Осипчука взглядом, – лишь в тех случаях, когда это показание не было добровольно и своевременно отменено или исправлено давшим его свидетелем. Что ты предпочитаешь: сесть в тюрьму к уголовникам или сказать правду и не садиться в тюрьму?

Камердинер Осипчук напряженно молчал. Я понимал, что его уговорили, подкупили даже, и сказать сейчас правду – значит предать своего хозяина и вылететь со службы с волчьим билетом. Однако лучше потерять службу, нежели сесть в тюрьму. Так, собственно, я и сказал Федору:

– Конечно, если ты скажешь правду, барон тебя выгонит. И, скорее всего, сделает так, чтобы ты никогда не устроился служить в хороший дом. Но если ты не скажешь правды, то суд даст тебе наказание строже некуда. И тебе будет никак не отвертеться, поскольку в справедливом разрешении этого дела, как я уже говорил, заинтересован сам Государь. И получается так, что, давая фальшивые показания, ты врешь не судебному следователю, а самому Государю Императору… Дело серьезное!