Евгений Старшов – Остров Родос – властелин морей (страница 52)

Эту историю сохранил для нас очевидец осады, судья Якоб Фонтанус в своей книге «De bello Rhodio», не приводя, однако, имени героини. Память об этой женщине – Анастасии – жила у родосских греков веками. После присоединения Родоса к Греции в 1948 г. в ее память во дворе дворца Великих магистров была установлена мраморная мемориальная доска, где на двух языках, латинском и греческом, приведен отрывок из книги Фонтануса с описанием ее подвига.

Посмотрим, что творилось на других участках штурма. Против башни Испании ага янычар повел своих воинов на штурм, но большинство из них пали от орудийного огня христиан. Тем не менее янычары залезли на стены, пользуясь лестницами и телами павших соратников, и установили 30 своих знамен. Такой легкий успех объяснялся тем, что испанские рыцари отправились на подмогу итальянским собратьям, оставив на посту лишь нескольких часовых. Турки затем взяли саму башню испанского поста, вырезали пушкарей и воздвигли свои знамена, сбросив орденские. Магистр подверг башню Испании обстрелу с овернского бастиона и послал командора Бурбона отбить башню, что тот и сделал. Ага послал подкрепления, магистр пришел сам; бой продолжался 6 часов. Л’Иль-Адан, боясь, что люди не выдержат, привел туда нескольких рыцарей с 200 воинами из форта Св. Николая. Свежие войска погнали янычар, победа осталась за родосцами. Генеральный штурм был отбит с потерями для турок в 15 000-20 000 человек. Потери христиан тоже были велики: кроме горожан и простых воинов пало много рыцарей, в числе коих командор Романьи рыцарь Фреснуа, командор Св. Камиллы прованского «языка», овернец Оливье де Трессак, брат Питер Филипс – чиновник магистра. Рыцарю Жану ле Ру Парниду оторвало ядром руку, которой он убил 7 турок. Многие были ранены. Ужаснее всего был счет потерь английского «языка» – все его рыцари погибли или были настолько тяжело ранены, что уже не способны к бою. Потери были возмещены за счет рыцарей семи прочих «языков». Джон Смит перечисляет героев-англичан: «К несчастью, численность английских рыцарей не записана, но, поскольку они удерживали один из главных бастионов во время осады Родоса, можно предположить достаточное их количество. Известны следующие, которые, за исключением двух или трех, все пали: Джон Бак, столп ордена; Николас Хасси, командир английского бастиона; Уильям Онаскон, начальник английского поста обороны; Томас Шеффилд, командир обороны боковых ворот во дворец магистров (т. е. ворот Св. Антония. – Е. С.); Николас Фарфен из штата Великого магистра (вероятно, один из выживших, т. к., видимо, позже плавал на Крит за подмогой и вином. – Е. С.); Генри Мэнсел, Уильям Уэстон, Джон Рэнсон, Уильям Уэст, Джон Бэрон, Томас Пембертон, Джордж Эсфелд, Джон Лоту, Фрэнсис Бюе, Жиль Розел, Джордж Эмер, Майкл Ру, Николас Юсел, Отто де Монтселли и Николас Робертс».

Султан обвинил в провале Мустафу-пашу и приказал расстрелять его из луков на виду у всего войска; в последний момент, когда тот уже был привязан к столбу, Пери-паша приостановил исполнение приказа султана и, бросившись к ногам Сулеймана, молил простить Мустафу. Известно, что Пери-паша был учителем и воспитателем султана, поэтому имел на него определенное влияние, однако султан на сей раз был настолько разъярен вмешательством своего наставника, что распорядился предать смерти и его. Тут уж все остальные полководцы повалились в ноги Сулеймана, единодушно моля пощадить приговоренных, в случае смерти которых все предприятие могло пойти прахом. Сулейман, придя в себя, простил обоих, но, не желая терпеть более Мустафу около себя, отослал его в Каир на чиновничью должность. Более того, он уже и сам подумывал было о том, чтоб снять осаду, но тут к нему явился албанский перебежчик, обнадеживший султана известиями о том, что большинство рыцарей убиты или ранены и потому не способны к дальнейшему сопротивлению, съестные и прочие припасы на исходе. При себе албанец имел письмо канцлера д’Амарала с аналогичным содержанием. Сулейман решил довести осаду до конца с намерением зимовать в обустраиваемом на Филеримской горе дворце и назначил нового главнокомандующего – инженера Ахмета-пашу, ставшего бейлер-беем Румелии. Тот повел осаду несколько иначе, предупреждая редкие штурмы нещадной канонадой, но полагаясь более на подземные минерные работы.

Своей первой целью он избрал башню Испании, где ров был уже, нежели в прочих местах, и обрушил на нее ураганный огонь. Потом он повел туда траншеи, которые были обстреляны с бастиона Оверни; турки пытались защитить траншеи деревянными щитами, но эта защита не могла противостоять ядрам, гранатам и горшкам с горючей смесью. Наконец испанские укрепления в очередной раз взорвали, неприятель пошел на приступ и, к своему удивлению, обнаружил сооруженную новую стену с расставленными на ней пушками: их огонь буквально вымел турок из бреши. Мартиненго распорядился пробить в контрэскарпе со стороны города бойницы, чтобы обстреливать турецкую разведку, наблюдающую за ходом ремонтных работ в городе и крепости; турки сделали то же со своей стороны контрэскарпа. Взаимная мушкетная перестрелка теперь практически не утихала – и в результате нее орден понес одну из самых тяжелых своих потерь, благо, небезвозвратную: турецкая пуля ударила в глаз инженера Мартиненго, столько раз спасавшего крепость и ее защитников своими знаниями и храбростью (считается, что он обезвредил 55 вражеских мин!); фактически он управлял всеми действиями рыцарей. Он упал; турки думали, что убили его; прибывший на место происшествия Великий магистр распорядился отнести его в свой дворец, где его тут же окружили такой заботой, что он сумел выжить; и рыцари, и горожане искренне молились за его здоровье. Тем временем магистр взял на себя руководство защитой испанского поста при поддержке старейших и опытнейших рыцарей ордена – великого приора Франции рыцаря де Клюи, бальи Маноска и бальи Мореи. 34 дня, пока Мартиненго пребывал вне строя, магистр не покидал испанский пост. Стычки происходили ежедневно, набирала обороты «подземная война»: турки вели под крепость мины, христиане взрывали их контрподкопами. Бастион Испании практически превратился в развалины; не меньше пострадал бастион Англии, по-прежнему атакуемый неприятелем (к примеру, 1, 2, 3, 12 и 13 октября) наряду с постами Прованса и Италии. Бреши были столь велики (на испанском посту, к примеру, она достигала 150 футов ширины), что было практически невозможно их защищать и восстанавливать: многие рабы и жители были убиты и ранены. Пока помогали только контратаки; особо отмечена была одна из них, предводимая великим приором Наварры рыцарем де Моргутом, одним из магистерских адъютантов, обернувшаяся для турок потерей 600 человек. Однако, отметим еще раз, силы гарнизона неумолимо таяли.

В октябре подозрение в предательстве в первый раз упало на канцлера д’Амарала. Аббат Верто рассказывает, со ссылкой на очевидца событий командора де Бурбона, описавшего их впоследствии: «30 октября. Д’Амарал, терзаемый яростью, невзирая на ежедневно проливаемую кровь своих братьев, продолжал свое преступное сношение с турками. Один из его комнатных слуг, по имени Блаз Диец, которому он всецело доверял, пришел с луком в руке в неподходящее время на пост Оверни, где, таясь, чтоб не быть увиденным, пустил стрелу с прикрепленным письмом во вражеский лагерь. Его частые возвращения на одно и то же место, особенно в осажденном городе, немедленно вызвали подозрение, но, поскольку ранее никто не видел, что он посылал со стрелами письма, да и кроме того, он принадлежал столь авторитетной персоне, те, кто наблюдал эти его воровские визиты, не посмели что-либо упомянуть об этом, боясь вызвать гнев такого могущественного и мстительного человека. Только один рыцарь, приняв все в соображение и видя слугу, часто возвращающегося на одно и то же место, частным образом дал об этом знать Великому магистру, который немедленно приказал схватить слугу; после того он был допрошен судьями в кастелании. Не будучи удовлетворены его двусмысленными ответами на свои вопросы, они велели пытать его. Он признался при первых же подвешиваниях, что по приказу хозяина ему пришлось несколько раз посылать письма в турецкий лагерь с указанием наиболее слабых мест города. Он добавил, что также сообщил, что орден потерял в последних боях большую часть рыцарей и, кроме того, город нуждался в вине, порохе, амуниции и провизии; но что, хотя Великий магистр доведен до крайности, великий синьор [т. е. султан] не должен льстить себе, что сможет стать хозяином города, иначе как силой оружия. Это показание было представлено совету, который распорядился схватить канцлера, которого препроводили в башню святого Николая. Два командора большого креста [возможно, аббат имеет в виду двух столпов ордена, как это становится яснее позже, когда он пускается в рассуждения о различии судеб двух погибших „больших крестов“ с судьбой третьего – д’Амарала. – Е. С.] отправились туда с магистратами города, чтобы допросить его и подвергнуть пытке; ему прочитали показания слуги, с которым ему потом была устроена очная ставка, на которой тот показал, что это только по его [канцлера] приказанию он часто ходил на бастион Оверни, откуда посылал письма к неверным. Эти показания были подтверждены греческим священником, капелланом ордена, который заявил судьям, что, проходя однажды по… бастиону Оверни с намерением осмотреть производимые врагом работы, в дальнем углу он заметил канцлера с этим самым слугой, державшим в руках арбалет и стрелу для него, к которой, как он понял, была привязана бумага; и канцлер, смотревший до того в бойницу, обернувшись, был удивлен видеть его столь близко, и грубо, в злой манере спросил у него, что ему нужно; [священник] поняв, что его присутствие там нежелательно, удалился так быстро, как мог. Диец подтвердил показания греческого священника по всем статьям. Этот слуга, возможно, льстя себя надеждой избегнуть наказания путем обвинения хозяина, добавил далее, что канцлер был как раз тем человеком, который убеждал великого синьора [т. е. султана] завоевать остров посредством советов, которые он посылал ему касательно города, отправив… раба в Константинополь, и все переговоры проходили через его руки. Канцлеру напомнили, что в день выбора магистра он не удержался и сказал, что тот будет последним Великим магистром ордена. Д’Амарал, не смущаясь, имел повторную очную ставку со слугой и греческим священником и утверждал, что Диец – скотина и клеветник, чьи показания, как он сказал, были не чем иным, как отместкой за наказания, которым тот подвергался за свое дурное поведение. Он упрямо отверг все факты, высказанные греческим священником, с такой неустрашимостью, которая могла бы иметь место только при полной невинности; тогда пришлось прибегнуть к дыбе, но, перед тем как подвесить его, судьи, которые были его братьями-рыцарями и желали спасти его от мук, но также и получить полную информацию обо всех его действиях, настойчиво убеждали его спасти свою жизнь полным признанием; но канцлер с негодованием отверг их предложение и надменно заявил, что они, видимо, считают его достаточно подлым, чтобы, прослужив ордену 40 лет, он был способен обесчестить себя под конец жизни признанием в преступлении, которое он был не способен совершить. Он перенес пытку с такой же твердостью, и признался только, что во время выборов Великого магистра, когда турки уже угрожали Родосу осадой, он был невысокого мнения, как он сказал, о храбрости и способностях л’Иль-Адана и проронил одно-два слова и сказал, что, возможно, он [л’Иль-Адан] будет последним магистром Родоса. Затем он повернулся к судьям и спросил, можно ли из-за слова, вырвавшегося у него из чувства соперничества за тот же пост, предавать Великого канцлера ордена в руки палачей. Но судьи, будучи убежденными в его преступной связи с турками, не были тронуты его протестами; никто не принял его обвинения в адрес Диеца в качестве доказательств своей невиновности; хозяин и слуга были оба приговорены к смерти. Канцлер был приговорен к обезглавливанию, а Диец – к повешению; после того их тела были четвертованы и вывешены на виду у турок на главных бастионах крепости. Первым был казнен слуга: по рождению он был еврей, но затем обратился и заявил перед казнью, что умирает как добрый христианин. Перед казнью д’Амарала в великой церкви Св. Иоанна была собрана ассамблея под председательством бальи Маноска. Преступника ввели, прочитали ему приговор, исключили из ордена со снятием орденских одежд с соблюдением всех церемоний, прописанных в статутах. Затем его передали гражданской власти (приводившей в исполнение постановления церковных судов. – Е. С.), которая препроводила его в тюрьму; на следующий день его отвезли на телеге в людное место, где он должен был быть казнен. Он взглянул на все приготовления к казни и на приближение смерти с решимостью, достойной лучшего употребления; но его отказ в этой необходимости препоручить себя покровительству Святой Девы, чей образ ему поднес священник, не свидетельствовал о его благочестии». С. Торр добавляет одну – шокирующую для Средневековья – деталь, которую уже и в Новое время аббат предпочел, видимо, выпустить, ограничившись туманными эвфемизмами: якобы канцлер христианского ордена сказал насчет изображения Богоматери вполне в духе иконоборцев или сектантов: «Уберите от меня это бревно». Еще есть информация, что канцлер хотел открыть туркам все ворота в День Всех Святых (1 ноября), но пока что ее достоверность под вопросом.