Евгений Старшов – Остров Родос – властелин морей (страница 45)

А в целом паша, потерпев неудачу у гетто, возобновил атаку на форт Св. Николая. Форт отделял от лагеря турок канал, который требовалось преодолеть, – командующий анатолийскими войсками и зять султана Мерла-бей предложили соорудить понтон от места, где стояла церковь Св. Антония, до форта Св. Николая – надо сказать, что обе постройки стояли практически друг напротив друга, разделяемые лишь морским заливом. Сначала турки, как и положено при строительстве понтонов, укрепили под водой якорь, сделав это, разумеется, ночью, протянули канат и начали работы, пригвождая планки к стволам деревьев, рассчитывая, чтобы понтон был достаточным по ширине для шести кавалеристов, едущих в ряд. Однако английский моряк Роджер Джарвис, наблюдая за действиями врага и первым сообразив, что к чему, поднырнул под наведенный турками понтон к крепости Св. Николая и разрушил все их усилия, перерезав скреплявший сооружение канат и вытащив установленный турками якорь. Смельчак уцелел и впоследствии получил в награду от магистра, которому он представил трофейный якорь, 200 золотых крон.

В полночь 19 июня паша решил захватить форт путем высадки войск с лодок и восстановленного понтона – но его уже поджидал вернувшийся д’Обюссон: предвидя подобную операцию, он вернулся в форт Св. Николая и привел туда подкрепление – пушки и стрелков из мушкетов. Защитники встречали врагов, среди которых были отборные войска янычар, градом стрел, пуль и ядер. Отражать врага помогали пушки родосской крепости и террасы магистерского дворца.

Мизак лично возглавил атаку, поддерживаемый огнем галеонов и постоянно высаживаемыми подкреплениями. Мерла-бей собственноручно убил нескольких рыцарей, прежде чем был убит сам. Заготовленные д’Обюссоном брандеры жгли корабли турок, а огнем полуразрушенной уже крепости Св. Николая была потоплена турецкая галера – одна из четырех военных судов и нескольких транспортов, потопленных этой крепостью Св. Николая. Удачным выстрелом крестоносцы развалили понтон. Море близ крепости Св. Николая было красным от крови, кругом плавали мертвые тела и тюрбаны, чадили остовы кораблей… Потери осаждавших составили порядка 2500 человек командного и рядового состава. Рыцари преследовали турок, рубя на куски. Среди героев того сражения известен францисканский монах Антуан Фраден. Аббат Верто пишет о нем: «Он вбежал с саблей в руках в море по самый пояс, препятствуя повторной высадке неверных; он убил некоторых из них и отрезал им головы». Все защитники форта были ранены, пали 12 рыцарей.

Эта неудача, после трех дней «меланхолической тишины», по словам Верто, вновь обратила пашу на Итальянскую башню и гетто – но и общая бомбардировка не прекращалась. Одни «базилики» выпустили по укреплениям Родоса 3500 ядер, круша стены и башни (шесть из них стояли против итальянского сектора обороны). Целенаправленно стреляли и внутрь укреплений, по домам местных жителей в надежде поднять их против латинян – но вовремя принятые меры свели потери до минимума: д’Обюссон велел соорудить нечто, предвосхищающее современные бомбоубежища. Огненными стрелами турки пытались вызывать пожары, но их быстро ликвидировали. Также велся орудийный обстрел мола и башни Ветряных Мельниц – страдали и сами мельницы, на которых крестоносцы мололи не только зерно, но и ингредиенты для пороха. Кроме того, со стороны турок начались масштабные саперные работы. В итальянском секторе обороны появились бреши в стенах, но больше всего магистра беспокоили бреши в еврейском квартале – и тогда вспомнили о томящемся в бездействии «мастере Георгии».

Читаем продолжение его истории у аббата Верто: «По этой необходимости рыцари, стерегущие немецкого инженера, привели его к бреши, показали ему ее руины, труды осаждавших, состояние рва, почти уже засыпанного, и пожелали его помощи в создавшемся положении. При этом зрелище, как бы ранее он ни притворялся, будучи в городе, он не смог не проявить удовольствие своей злой натуры, но затем, собравшись, он вернулся к своей роли и запричитал над несчастной судьбой Родоса и рыцарей. „На что вы можете надеяться в этом открытом со всех сторон месте, окруженном 100 000 людей, готовых к штурму, и которое падет при первой же атаке?“ Однако, играя свою прежнюю роль, он посоветовал рыцарям изменить месторасположение их батарей, и этим новым предательством, несомненно задуманным вместе с пашой перед их расставанием, он заставил рыцарей поставить артиллерийские батареи в слабейших частях города, дабы обозначить, куда турки должны направлять огонь своих [орудий]. Притворяясь быть еще более полезным, он испросил себе возможность стрелять из пушки самому; однако скоро заметили, что он не только стреляет впустую, но новый обстрел [со стороны турок] всегда следует по тому месту, откуда он до того стрелял. Эти различные наблюдения породили еще большие подозрения по отношению к нему. Его представили перед военным советом, и, впав в противоречия в ответах судьям, он был, для выяснения сказанных им противоречий, подвергнут пытке; наконец он сознался, что по приказу Мехмеда проник в город, чтобы предать его в руки неверных; и хотя за ним следила приставленная Великим магистром охрана, он, тем не менее, находил средства посылать полезные советы в их [т. е. турецкий] лагерь; что это была уже не первая крепость, которую он предал путем притворного раскаяния, и что он сам являлся причиной гибели многих христиан. Его признание было принесено Великому магистру, который немедленно распорядился казнить негодяя». Вице-канцлер пишет, что Георг был всенародно повешен при полном одобрении родосцев.

Однако, как оказалось, его слова, сказанные про бреши, упали на благодатную почву: среди итальянских и испанских рыцарей пошла молва, что, коль скоро укрепления не выдержат первого же приступа, не лучше ль почетно сдаться и сохранить жизнь хотя бы местным обитателям. Кроме того в воздухе по-прежнему витали ложные известия о подходе султана со стотысячной армией. Они выбрали своим предводителем все того же итальянского рыцаря-секретаря Филельфуса, которого магистр весьма ценил, и поручили ему изложить свои соображения д’Обюссону. Магистр сказал им, как писал аббат Верто: «Господа, если кто чувствует себя здесь в опасности, порт еще не настолько блокирован, чтобы вы не нашли средств выбраться отсюда. Но если вы считаете себя пригодными остаться с нами, не говорите более ни слова о прекращении военных действий или заплатите за это жизнями». По «жизнеописанию», магистр пообещал их повесить – что было особенно позорно, поскольку вешали в те времена только простолюдинов, а дворянам рубили головы. Однако горше того, как отмечает Августа Феодосия Дрейн, было то, что он назвал рыцарей не «братья», как всегда и как было принято, а «господа»… Рыцари устыдились; итальянское подразделение крестоносцев, желая реабилитировать себя в глазах магистра, в количестве 50 человек ночью сделало вылазку против вражеской батареи: заклепали пушки, сожгли деревянные палисады и торжествующе вернулись с турецкими головами на пиках. Однако все понимали, что эта удача – временная, оборона продолжилась. Паша бомбардировал город круглосуточно; под прикрытием артиллерии турки засыпали ров перед гетто и приготовились к штурму. Сознавая, однако, во что он обойдется, Мизак предложил д’Обюссону сдачу. Магистр, желая оттянуть время для ремонтных работ, предложение сразу не отверг. На следующий день у края рва состоялись переговоры. Со стороны рыцарей прибыл кастелян Родоса брат Антуан Голтье, паша тоже лично не прибыл, послав представителя, некоего старого бея Сулеймана. Сладкоречивый турок, высоко оценив доблесть рыцарей, заметил, что теперь, с их стороны, безнадежная защита крепости уже не мужество, но безумие, заодно обвинив их в бесчеловечности по отношению к жителям, которых они заставляют так страдать, и описав грядущую резню мужчин и насилие над женщинами в случае штурма.

Магистр, на самом деле, находился неподалеку, и фактически через кастеляна сам ответил туркам, что тот плохо информирован и при штурме встретит новые стены и рвы и бесстрашное единодушие христиан. Что же касается обещаний Мехмеда, то все хорошо знают им цену – туркам припомнили вероломную расправу с Давидом Комниным, императором Трапезунда, и его детьми, а также князьями Боснии и Митилены. На том переговоры и закончились. Паша в ярости объявил, что отдает город на разграбление войску, повелел вырезать всех родосцев, кроме детей – для последующей продажи, – и вновь напал на еврейский квартал; беспрестанный обстрел мешал христианам очищать засыпающийся обломками ров.

Рано утром 27 июля, в день Св. Пантелеимона (а не 27 июня, как ошибочно утверждает К. Носов), турки тихо и в порядке пошли на штурм, беспрепятственно захватили крепостной вал, вырезав спящих от бесконечной усталости врагов, закрепились на нем и подняли свои флаги. Пала башня Италии. «Турки дрались, как львы» – такое свидетельство имеем мы из глубины веков. Поскольку д’Обюссон по-прежнему появлялся на самых ответственных участках обороны и лично вел своих воинов на врага, и на этот раз Великий магистр не изменил своему нраву и обычаю. Аббат Верто пишет: «Родос мог бы быть взят при отсутствии немедленной помощи, но Великий магистр, заметив опасность, в которой был город, повелел вынести великий штандарт ордена и, обратившись со знатной твердостью к рыцарям, которые собрались вокруг него, чтобы отправиться к наиболее штурмуемым местам, сказал: „Пошли, мои братья, сражаться за веру и защиту Родоса, или погребем себя в его руинах“. Он выступает в великой спешке в сопровождении рыцарей и с удивлением видит 25 сотен турок, хозяйничающих в бреши, на бастионах и всей окрестной площади. Так как дома и улицы были намного ниже [укреплений], к ним нельзя было пройти и забраться на вал, кроме как по двум [каменным] лестницам, которые, однако, были засыпаны обломками стен. Тогда Великий магистр берет [приставную] лестницу, сам прилаживает ее к груде камней, и, невзирая на то что турки стали кидать в него камнями, первый забирается наверх с пикой в руке; рыцари, подражая его храбрости, одни по [приставным] лестницам, другие просто по камням, следуют за ним и забираются на вал. По этому случаю вышло нечто, чего при осадах не бывает: осажденные сами идут на приступ, а осаждающие защищаются. Неверные отбивают атаку христиан выстрелами из мушкетов и стрелами, скатывают на них большие камни. Вся доблесть этих храбрых рыцарей не смогла преодолеть такой отпор. Нескольких раздавило насмерть сброшенными на них камнями. Великий магистр сам был дважды сброшен; но, несмотря на опасность смерти, окружавшей его со всех сторон, и на две только что полученные раны, он встает и вновь храбро карабкается наверх под огнем мушкетов, ливнем стрел и [градом] камней и при помощи своих рыцарей наконец взбирается на вал, на котором укрепились турки. Тогда борьба пошла на более равных условиях… Великий магистр отличился… удивительной доблестью… он убил нескольких турецких офицеров своей собственной рукой, а некоторых скинул со стены. Победа начала клониться на его сторону, турки начали отступать; паша, увидев это, немедленно послал на их поддержку корпус янычар и сам выступил с ними с саблей в руке, чтобы подбодрить их и убивать бегущих с поля боя (паша вывел на штурм порядка 40 000 человек. – Е. С.). Вскоре он опознал Великого магистра – не по его золоченым доспехам, но по смертоносным ударам, которые он раздавал. Так как он [паша] не смог устранить его при помощи яда, как уже было сказано, он напустил нескольких янычар в чаянии большой награды атаковать именно его и его смертью отомстить за гибель сотоварищей. 12 наиболее решительных солдат этого подразделения пошли на это… Они врубились в середину схватки… пробились к Великому магистру, и, хотя того и окружали рыцари, нанесли ему одновременно пять серьезных ран (в частности, копье янычара пробило ему легкое, а в бок попала стрела; кроме того, как сообщает „жизнеописание“, оружие магистра сломалось. – Е. С.). В пылу битвы он поначалу не почувствовал их и продолжал доблестно сражаться еще какое-то время. Рыцари, видя кровь, текущую из его ран, молили его выйти из боя, но этот великий человек, вместо того чтобы послушаться их, крикнул: „Умрем на этом месте, мои дорогие братья, но не отступим. Можем ли мы умереть более славно, чем на защите нашей веры и религии?“ (Жизнеописание магистра излагает его слова чуть иначе: „Умрем, дорогие мои братья, но не отступим, поскольку за веру, за небеса – вот за что мы сражаемся, наша смерть будет славна перед людьми и ценна в глазах Бога“. – Е. С.). Эти героические слова, раны, которые он получил, струящаяся из них кровь и желание отомстить так оживило рыцарей и христианских воинов, что, словно сумасшедшие от гнева и как мужи, решившиеся не пережить своих предводителей, они как фурии бросились в гущу врагов и учинили им ужасную резню… Ужас охватывает души турок: они теряют рассудок и здравое суждение о своей отваге, бегут и в беспорядке и смешении губят друг друга. Рыцари пользуются их ужасом и, не довольствуясь занятием бреши, делают вылазку и преследуют турок (Каурсен сообщает, что христианами командовал брат магистра. – Е. С.). Напрасны усилия паши вернуть им храбрость; бегство становится всеобщим, оно увлекает и самого пашу, так что он был рад спастись в своем лагере, откуда он затем проследовал на свои корабли и галеры в стыде и гневе. Великий магистр, покрытый своей и вражеской кровью, но еще более – славой, был отнесен во дворец, где благодаря заботам рыцарей и добрым пожеланиям всех людей он вскоре поправился (после ранений он три дня находился при смерти – для того чтоб поддержать его дух, ему принесли в кровать захваченное турецкое знамя. – Е. С.). Как только он смог ходить, он пошел в церковь Св. Иоанна воздать благодарность Богу за одержанную победу и, дабы оставить более долговременные свидетельства своей признательности и благочестия, он построил три церкви в честь Богоматери и покровителей ордена… чтобы молиться о душах рыцарей, павших при этой осаде». Аббат завершает свой интереснейший и подробный рассказ упоминанием о вознаграждении отличившихся рыцарей, а также о том, что д’Обюссон освободил разоренных войной крестьян от налогов на несколько лет и снабдил их зерном до следующего урожая. Сам д’Обюссон писал в своей победной реляции германскому императору: «В этих битвах мы потеряли многих наших рыцарей, храбро бившихся в толще вражеских войск. Мы сами и наши соратники получили много ран; но, поставив сильный гарнизон на бастионах, мы вернулись домой возблагодарить Бога; ибо наверняка не без Божией помощи мы спаслись от резни, и несомненно, что Бог Вседержитель послал нам помощь с небес».