Евгений Старшов – Элеонора Аквитанская. Королева с львиным сердцем (страница 13)

«Когда таким образом король (Конрад. – Е. С.), как зловещее небесное знамение, перешел, согласно с желанием римлян, на Восток, а за ним спустя немного времени последовали и бывшие в одном с ним походе франки, царь опять обратился к прежним своим заботам о собственных областях. Не пренебрегал он также и тем, чтобы эти чужеземцы имели необходимую пищу, для чего на пути опять были выставлены на продажу съестные припасы. Впрочем, в удобных местах и в тесных проходах по распоряжению Мануила сделаны были римлянами засады, от которых немало того войска погибло (!!! – Е. С.). А жители городов, запирая городские ворота, не допускали алеманнов на рынок, но, спуская со стены веревки, сначала притягивали к себе деньги, следующие за продаваемые вещи, а потом спускали, сколько хотели, хлеба или других каких-нибудь съестных припасов. При этом они дозволяли себе несправедливости, так что алеманны призывали на них мщение всевидящего Ока за то, что те их обманывали неправильными весами, не оказывали им сострадания, как пришельцам, и не только от себя ничего не прибавляли им, как единоверцам, а напротив, как бы из их рта вырывали необходимую пищу. Негоднейшие же из городских жителей и люди особенно бесчеловечные не опускали даже ни крошки; но притянув к себе золото или подняв серебро и спрятав за пазуху, исчезали и больше уже не показывались на городских стенах. А были и такие, которые примешивали к муке известь и через то делали пищу вредной… Подобным же образом вздумали поступать с алеманнами и турки, быв наущены и побуждены к войне письмами Мануила». Еще раз обратим внимание – все это пишет византиец, отчего его нельзя заподозрить в необъективности; латинские же хроники просто переполнены причитаниями о коварстве греков и проклятиями на их головы. Когда вскоре после этих событий Атталию посетила чума, латинские писаки не скрывали своей радости и восхищения праведным судом Божиим, постигшим нечестивцев.

Наконец, императорские корабли пришли, но их оказалось в два раза меньше, чем потребно, даже если приплюсовать к ним предоставленные атталийцами корабли. Власть приняла решение, как всегда, за счет народа: знать погрузилась на суда, а чернь была отправлена с обозом по побережью, словно она могла пройти там, где не рискнуло пробиться целое рыцарское войско. Да, вроде бы Людовик заключил с византийцами договор, что те «помогут» его пехоте и обозам пройти до Антиохии, но все это оказалось полнейшей Филькиной грамотой, и крестоносная беднота, как принято писать, стала жертвой сельджукского меча и греческого коварства – до Антиохии не добралась и половина из тех, что отправились туда из Атталии по суше. Прибавилось костей на полях! Хониат свидетельствует, делая привычную для византийской историографии отсылку к античной истории:

«О множестве падших и доселе свидетельствуют часто встречающиеся здесь огромные груды костей, которые возвышаются наподобие холмов и удивляют всех, проходивших по этому пути, равно как удивили и меня, пишущего эти строки. Сколь велики были размеры ограды, сделанной из костей кимвров вокруг массилийских виноградников, когда Марий, военачальник римский, поразил этих варваров, о том, конечно, могли верно знать люди, видевшие своими глазами это необыкновенное дело и рассказавшие о нем другим. Но настоящее дело, без сомнения, было бы выше и того, если бы только все, что касается до кимвров, не было преувеличено историей, так что выходит из пределов естественных и походит на басню».

Итак, после 5 месяцев скитаний по Малой Азии, преисполненных различными несчастьями, 9 марта 1148 г. Элеонора наконец-то оказалась в привычной для себя обстановке – при дворе своего куртуазного дяди Раймунда Антиохийского. Размышляя о ней, ее растрепанных «амазонках», лишившихся большей части багажа, невольно вспоминается эпизод из фильма «Обыкновенное чудо», где старшая фрейлина в исполнении Екатерины Васильевой поет после перенесенного придворными дамами путешествия: «Где мыло, где мочалка, где? Где крем, хотя бы для бритья?» Примерно так это и выглядело, ибо укоренившееся представление о смрадном и немытом Средневековье к южно-французским дамам, унаследовавшим античную банную культуру, никак не относилось – по крайней мере, известно, что Раймунд предоставил дамам новые платья. Кроме того, римско-византийские акведуки по-прежнему доставляли воду из источника Дафни во все богатые дома Антиохии.

Наверняка королеве показалось, что она очутилась при родном аквитанском дворе – кругом звучала родная речь, главой Церкви был Эмери Лиможский, капелланом Раймунда – Гийом из Пуату, рыцари Шарль де Мозэ и Пайян де Фэ были вассалами еще ее отца, и она приняла решение пока что не торопиться навстречу новым опасностям – чего нельзя сказать о ее фанатичном муже. Тот был готов рваться в бой, хотя цель похода – освобождение Эдессы – отсутствовала ввиду уничтожения города мусульманами, о чем ранее уже было упомянуто. Людовик собирал сведения – вот в Иерусалиме обнаружились некоторые немцы, в свое время отосланные Конрадом по побережью; сам германский король со своими рыцарями, отдохнув у Мануила, прибыл по морю в Акру. Перебравшись к юному иерусалимскому королю Балдуину III, он легко дал себя уговорить выступить на Дамаск. Вопреки ожиданиям Раймунда, планировавшим удары на Алеппо и Хам, Людовик также примкнул к этой коалиции и спешно покинул Антиохию, несмотря на сопротивление и недовольство Элеоноры. Ее пребывание в Антиохии продлилось всего 10 дней.

Элеонора Аквитанская. Старинная гравюра

Здесь мы подходим к расследованию одной знаменитой интриги, хотя, впрочем, «расследование» – не очень удачное слово, ибо никаких сенсаций или даже твердых фактов обнаружено не будет. Причиной однозначно послужила ревность Людовика, а вот был ли для нее реальный повод – определенно сказать сложно. Некоторые современные защитники чести королевы утверждают, что ничего порочного между ней и ее великолепным дядей не произошло, и их отношения были сугубо родственными – разве что Раймунд, равно как и Элеонора, позволили себе некоторые невинные куртуазности, свойственные культуре трубадуров и воспринятые недалеким Людовиком как сигнал о том, что его сделали рогоносцем. Тем паче что он даже не понимал языка, на котором любезничали меж собой его жена и ее дядя, что еще сильнее возбуждало его подозрения и ревность. Злопыхатели, в том числе древние хронисты (особенно Гийом Тирский, приписывающий Раймунду адский план похитить Элеонору с ее полного согласия³¹), напротив, дружным хором утверждают, что меж хозяином и гостьей, прекрасной и пышной, случилось нечто, не соответствующее понятию чисто родственных отношений. (Геральд Камбрийский, как всегда, ловко жонглирует ядовитыми и скользкими намеками (пер. с англ. – Е. С.): «Дело достаточно известное и злославное, как королева Элеонора вела себя поначалу в приморских частях Палестины, и как она себя вела, когда вернулась, с первым мужем, а потом и со вторым».) К ним порой присоединяются и современные исследователи, более или менее серьезные. Указывают на косвенные улики – переписку короля с Сугерием, где обсуждаются проблемы разлада меж супругами (хотя именно «то самое» письмо с известием об измене не обнаружилось, из чего немедленно лепят теорию о том, что аббат-управдом тут же уничтожил порочащий королеву документ – это примитивная логика охотников за сенсациями; намек усматривается ими в сохранившемся ответе Сугерия королю: «По поводу королевы, Вашей супруги, мы осмелимся посоветовать Вам, ежели сие, однако, будет Вам угодно, утаить горечь своего сердца, если таковая имеется, вплоть до того, пока Вы, будь на то воля Божья, не вернетесь в королевство и не примете решений насчет этого дела и других»), а также на то, что капеллан Эд Дейский именно с антиохийского периода похода внезапно прекратил все свои записи. С этим тоже не все понятно – то ли было, что скрывать, то ли нет; еще вопрос, в какой сохранности это писание, и если у него было продолжение, утрачено оно случайно или нарочно? Ответов нет, а история полна фактов нежных отношений дядюшек с племянницами, даже в недавнее время на Западе, если говорили, что такой-то пришел с «племянницей», имелась в виду молодая любовница.

Режин Перну и Стивен Рансимен считают, что королева проявила стратегический талант, отстаивая перед королем необходимость защитить именно Антиохийское княжество, как христианский форпост, и тем самым защитить и сам Иерусалим, вместо того, чтобы идти на Дамаск, отношения с которым, кстати, при покойном короле Фульке были замечательными – их разрушила его вдова Мелизенда. Не исключено. Однако даже если это было и так, это только дало Людовику лишний повод к подозрениям. Да он и без того был до крайности уперт, чтобы поступить «по-своему».

Так или иначе, французские войска выступили из Антиохии, и Элеоноре пришлось последовать за мужем – если ее вообще не увезли силой; разъяренный тупостью короля вкупе с его ревностью, Раймунд отказался принимать участие в общем походе, мотивируя это требованием защиты собственного государства. Принято считать, что именно в это время и при этих обстоятельствах королева задумалась о разводе и указала мужу, что вообще-то они также состоят в канонически недозволенной для брака степени родства, как сенешаль Вермандуа со своей первой женой, разведенные ради Петрониллы. Обескураженный и расстроенный король должен был привлечь церковных авторитетов к рассмотрению этого вопроса, и те, как легко предположить, успокоили его. Как сказано в одной старой сказке, «Королю все прилично». Это – реконструкция, которую предлагает Р. Перну. С другой стороны, в письмах св. Бернарда вполне четко говорится о том, что и он сам, и духовенство, и Людовик еще до свадьбы последнего с Элеонорой знали об этой запрещенной степени. «Как осмеливается он (Людовик VII. – Е. С.), спрашиваю я вас (представителя римской курии французского кардинала Стефана де Пренеста. – Е. С.), препятствовать союзу других, ссылаясь на их кровное родство, когда сам живет, как всем известно, с женщиной, которая приходится ему родней в третьем колене?», оттого и вся конструкция французской исследовательницы – под вопросом.